— В таком случае, — продолжал Абель со своей улыбкой, сохранявшей ласковое выражение даже в иронии, — я, пожалуй, стою выше человека, способного пользоваться самоотвержением своего семейства, чтобы иметь такой отель, как этот, такую меблировку, как здесь, улыбку такой красавицы, как наша хозяйка, и избранное общество, как то, которое я здесь вижу? Благодарю вас, генерал, — до сих пор я этого не знал. Теперь, когда передо мной станут унижать мою профессию, я буду отвечать, что знаю другую, более унизительную. Но я слишком хорошо воспитан и слишком добрый малый в душе, чтобы назвать кого-нибудь по имени, если только меня не принудят к этому, возобновив передо мной спор по вопросу, над которым вы произнесли свой приговор.
Абель поклонился, мы вышли.
На следующий день мы все утро поджидали секундантов де Ремонвиля. Абель нарочно с этой целью оставался дома, а я не отходил от него.
В два часа доложили о приезде старого генерала, и мы пошли к нему навстречу. Он сказал нам, что слова Абеля вызвали в нем взрыв негодования, которое он до сих пор имел малодушие в себе подавлять.
— Что прикажете делать! — добавил он. — Человек я старый, холостяк. Дома скучно, таких домов, где можно было бы весело провести время, не стесняя себя — очень мало. А Роштали эти подчас бывают умны, и уж, во всяком случае, у них можно встретить умных людей. Вот и таскаешься к ним, и глядишь на многое сквозь пальцы, — а между тем, это не хорошо. До меня доходили слухи о том, в чем вы вчера обвинили де Ремонвиля, но я старался не вникать в это дело. Уверенность, с которой вы бросили ему в лицо свое обвинение, заставила меня устыдиться своей терпимости… Не долго думая, я взял свою шляпу и вышел пять минут спустя после вашего ухода, поклонившись хозяйке дома из уважения к ее полу, но повернувшись спиной к де Ремонвилю, который протягивал мне руку. Остальные последовали моему примеру. А теперь, любезный друг, я полагаю, что противник ваш не замедлит явиться, и я приехал с тем, чтобы предложить вам свои услуги в качестве секунданта.
Абель едва успел поблагодарить и принять его предложение, как в комнату с растерянным видом вбежал Клевиль. Это тот самый господин, через которого он попал в дом к госпоже Рошталь, и через которого он узнал, кем оплачивалось содержание этого дома.
— Ты знаешь, — сказал ему Абель, как только увидел его, — что я тебя более не уважаю, и если ты явился в качестве секунданта де Ремонвиля, то я отказываюсь иметь с тобой дело.
— Не доканывай меня, — отвечал несчастный Клевиль, — я и без того совсем голову потерял. Я пришел к тебе не по своей воле, хотя и сам хорошенько не знаю, зачем. Я сейчас был свидетелем ужасной сцены: Ремонвиль застрелился!
Когда мы пришли в себя от первого оцепенения, он рассказал нам, что, получив записку от де Ремонвиля, приехал к нему в двенадцать часов. Он застал его в кабинете, пишущим нечто вроде завещания. Ремонвиль непременно хотел драться с Абелем. Он уже обращался к двум приятелям, но те отказались служить ему секундантами. Он чувствовал, что позор его сделался гласным, и горько жаловался на людей, которые охотно делили его благосостояние и его удовольствия, не спрашивая, из каких средств он их оплачивает, пока взбалмошному артисту не вздумалось открыто попрекнуть его ими. Он собирался убить этого артиста и не находил секундантов. Клевиля он позвал для того, чтобы попросить его съездить еще к двум другим личностям.
— В эту минуту, — продолжал Клевиль, — вошла г-жа де Рошталь. Она слышала последние слова нашего разговора.
— Не трудитесь ездить понапрасну, — обратилась она ко мне. — Никто не захочет стать на стороне г-на де Ремонвиля. Если уж вы непременно хотите к кому-нибудь ехать, то ступайте к Абелю от моего имени; поблагодарите его за то, что он раскрыл мне глаза; скажите ему, что я не знала, откуда г. де Ремонвиль берет свои средства. Он заверил меня, что у него есть наследственное состояние, и что, так как жена его богата, то он свободен проживать свои собственные деньги, как ему вздумается. Истину я узнала только вчера, видя, как мои лучшие друзья уходят из моей гостиной, не удостаивая даже поклоном того, кто в ней считается хозяином дома. Я принудила его во всем сознаться. Ночь прошла у нас в бурных разговорах, которые усталость не дала нам довести до конца. Но час тому назад я объявила ему, что расхожусь с ним и иду в монастырь. Прошлое мое может быть не безукоризненно, но я не желаю отягощать свою совесть разорением целого семейства. Ступайте, расскажите это г. Абелю и целому свету, если вам заблагорассудится. Мне остался один способ оправдаться и показать, что я была введена в заблуждение, это — открытый разрыв с господином де Ремонвилем.
Ремонвиль пришел в страшное бешенство и отчаяние.
— Целое утро, — воскликнул он, показывая на пистолет, лежавший на его письменном столе, — я спрашиваю себя, переживу ли я вашу неблагодарность. Не довершайте же ее, не то я пущу себе пулю в лоб.
