Берман повернулся и молча пошёл к самолёту. Действительно, в этом тумане не трудно было и мимо пройти. Берман сел на свой складной стул и по радию передал приказ прекратить поиски. Потом он вынул из внутреннего кармана никелированную коробочку, достал из неё ампулу и шприц. В нём все росло ощущение какой-то наклонной плоскости, по которой он катился, катился все эти дни, пока, наконец, не докатился до перевала. Всё это нужно обдумать. Не сейчас. Не здесь…
*) Перекинуть мост
Когда Бермановская спина исчезла в клочьях мокрого и склизкого тумана, Еремей вылез из-за своего камня и подошёл к Cветлову.
– Ну, что, Валерий Михайлович, что ж вы такую гадину выпустили?
– Пригодиться ещё, Еремей Павлович, – весело ответил Светлов.
– Эх, – сказал Стёпка, – мало денег за вас обещали, я бы больше дал.
– А у вас есть?
– Если бы были! Я раз самородок нашёл…
– Ну, и…?
– Пропил. Сами посудите, и день, и ночь в тайге, лазишь это по воде, во рту пересохши…
– А что это за цыган такой? – спросил Еремей.
– Это, папаша, – официозным тоном заявил Стёпка, – самый большущий большевик на всю Сибирь. Видали, папаша, как его наш Валерий Михайлович чехвостил? Ты мне, говорит, сукин сын, смотри, ты мне, говорит, эфиопская твоя рожа, а ни-ни…
– А врать вы, Стёпка, сильно умеете? – смеясь глазами, спросил Светлов.
– Зачем врать? Разве ж я вру? Только вы это по-образованному говорили, а я – как, уж, умею. Эх, сказали бы вы мне по шее его съездить, вот я бы съездил! Вот я бы уж ему прописал, как это всяких боровов на меня напущать! Виданное ли дело, человека на цепь к борову присупонивать?
– За ним, дорогой мой Стёпка, и не такие дела водятся, – оказал Светлов.
– Дела? – возмутился Стёпка. – Какие дела? Вот, ежели самородок найти или, скажем, поле запахать, так это, я понимаю, дела. От таких делов людям польза есть…
– А самородок-то вы пропили?
– Ну и что ж, что пропил? Сами понимаете, день и ночь в воде, во рту пересохши… Кому я какую вредность сделал? Ну, пропил. Людям польза. Люди заработали – кто на самородке, кто на водке. И закусить было чем, не то, что в этом паршивом Лыскове травою людей кормят… Спрашиваю, нет ли какого вещества, а он мне: “Хоть подошвой закусывай”. Виданое ли дело?
– Как я полагаю, Валерий Михайлович, трогаться бы пора, смотрите, тучи сползают…
– Давайте трогаться, Еремей Павлович. Теперь вы сможете спать спокойно…
– А я, дорогой Валерий Михайлович, когда ж это я неспокойно сплю?
Светлов тоже чуть-чуть сверху вниз, он был немного выше Еремея, посмотрел на эту медвежью фигуру и внутренне согласился: не было никакой возможности представить себе сочетание Еремея и бессоницы. Вот только многих, очень многих вещей Еремей Павлович не знал вовсе… Как-то совсем по-глупому, неожиданно для самого себя Валерий Михайлович запустил свои пальцы в баранью шерсть, произраставшую на Еремеевском черепе, на каковой жест Еремей ответил также неожиданно для самого себя – держа в левой руке винтовку, правой облапил Валерия Михайловича и нанёс ему, другое выражение трудно было бы придумать, истинно медвежий поцелуй. Стёпка при виде этого зрелища как-то странно хмыкнул и стремительно стал вытирать глаза.
Валерий Михайлович с трудом оторвался от Еремеевского поцелуя.
– А скажите, Еремей Павлович, когда вы вашу жену целуете, так это вы тоже с переломами костей?
– Хороший вы человек, Валерий Михайлович, вот что я вам скажу. У этой-то, Дуньки моей, ум, может, и бабий, а вот, поди ж ты… Ежели вы, говорит, этого научного работника не выручите, в монастырь, говорит, пойду. А? Слыхали вы такое дело? Это Дунька-то – в монастырь! Вы Дуньку-то видали?
– Видал. В монастырь ей, действительно, трудно.
– В монастырь, говорит, – возмущенно повторил Еремей.
– А я, – всхлипывая, сказал почему-то растроганный “давно уже забывший, что такое дом” Стёпка, – я тоже в монастырь…
Но потом, сообразив, что уже его-то аскетическим планам не поверит решительно никто, прибавил:
– А куда, я вас спрашиваю, больше податься? Вот, пошёл человек водку покупать, а его – цап и конверт. Куда, я вас спрашиваю, податься?
– На заимку, – уверенно ответил Еремей. – На заимку!
– Пошли, – сказал Валерий Михайлович.
Тучи, действительно, стали плотно обволакивать перевал. Спустившись по ту его сторону, Еремей, шедший во главе отряда, стал как-то разбираться в каких-то приметах пути, но разобрался очень скоро, на ходу. Чем ниже, тем туча становилась гуще и плотнее. Опять пошла тайга и в этой тайге под прикрытием какого-то каменного отвеса был обнаружен и караван. Паслись кони, горел костёр, что-то булькало на костре. Уже сильно стемнело. Федька спал сном новорожденного праведника, а Жучкин мирно обгладывал какую-то кость и столь же мирно допивал какую-то бутылку.
– Ну, скажу я тебе, – укоризненно загудел Еремей, – совсем ты окологоликом стал.
– Чем?
– Окологоликом. Вот, сидишь и опять сосёшь. А если советские патрули? А? Тогда что?