— Так жизнь, Гринюшка, у меня такая. Как шуба горелая — ни тепла, ни виду. Крутилась-вертелась, сеяла-веяла, а что осталось? Шиш.
У Гриньки уже готово было сорваться с губ: «Сама и виновата», но, взглянув в ее сторону, увидел в зеркале, что по щекам матери текут слезы. Он подошел к ней, тронул за плечо.
— Валя, ну чего ты? Смеялась, теперь плачешь…
Не закрепленный резинкой, как живой, раскручивался медный локон волос. На стол упала жестяная трубочка. Мать вздохнула и вытерла слезы ладонью.
— Не буду больше. — И попробовала улыбнуться.
— Вот видишь, — удовлетворенно сказал Гринька, — чего плакать-то! Смотри, какая красивая ты. Я бы первый в тебя влюбился.
— Сердешный ты мой. Кровинушка. — Она притянула сына к себе и снова, кажется, готова была заплакать. — Что в ней, красоте-то? — всхлипнув, сказала она. — Тревоги девичьи да погибель.
— А сама кудри накручиваешь! — не удержался Гринька.
— Кабы не красота моя, может, и была бы я счастливая, — оставив без внимания ехидное замечание сына, качнула мать головой. — Через красоту свою и терплю, обежало меня счастье сторонкой…
Гринька наморщил лоб. Сразу и не возьмешь в толк, как это и почему. Вспомнились горькие бабушкины вздохи: «Валентинка-то что послаже любит. Извертелась. В ухи ей всякого-такого нашепочут — она и верит. А Митя — степенный, цену себе знал. А главное, напередки далеко ушел. Мало техникума — в институт записался. Днем — на работе, вечером — за книжками. А Валентинка — даром что и ты уже народился — все по своим подружкам. Как незамужняя. Нет чтобы за Митей по учебе тянуться, так ей перво-наперво себя надо было показать. Хвостом покрутить. Докрутилась!»
— Валя, — сказал Гринька, — ты бы записалась в вечернюю школу.
— Рехнулся! — Мать оттолкнула Гриньку. — В мои-то годы!
— Еще и старше тебя ходят.
— Будет! — стукнула она кулаком по столу. — Выучила одного на свою голову! Нашел дурочку, родила ему в девятнадцать, пеленками обложилась, а он ручки помыл да за книжки.
— Сама не хотела учиться.
— Только и учиться было с тобой! По двадцати пеленок на день стирала.
— Валентина! Ты же меня бабушке отдала, мне трех лет не было.
Мать вскочила, замахнулась на Гриньку.
— Мучитель! Всю жизнь через тебя пропадаю!
— Могла бы и не брать. Мне тоже здесь мало радости.
— Как же это? — опешила она. — Где бы ты жил?
— Не пропал бы.
— К отцу, что ли, думал податься?
— Мое дело.
— Ты ему нужен, как собаке пятая нога.
— А почему он не женится?
— Потому как эгоист. Всегда был таким. Про свою выгоду много думает. Через это и нас с тобой бросил.
«Через это ли?..» Но Гринька не стал припоминать вслух горькие бабушкины жалобы: признать свою вину мать все равно не захочет. Он вынул из портфеля учебники. Раскрыл и полистал дневник. Росписи матери за две последние недели не было. Опять географ Василий Васильевич вздохнет: «Швырев, будь добр, пусть все-таки дома снова полюбуются на твой дневник, а заодно и подпишут». Если бы это другой учитель сказал, Гринька и ухом бы не повел. А вот не послушать Василия Васильевича было почему-то неудобно.
Гринька взял трехцветную Костину ручку, выщелкнул синий стерженек и приладился половчее за столом. Расписаться вместо матери — проще простого, и все же ему каждый раз было при этом как-то не по себе. Оглянувшись на мать (она продолжала у зеркала накручивать волосы), Гринька подумал: «Ладно, дело привычное». Он занес желтенькое острие ручки, закусил губу и… вдруг поймал себя на том, что собирался вывести заглавную букву «Ш». Вот была бы потеха! Открывает классный руководитель его дневник и видит подпись: «Швырев». Умора! Мог бы так пошутить: «Ты что же это, Гриша, сам себя в родители произвел?»
И погорел бы он, как швед под Полтавой! А что ответишь? Ничего. В дневнике же должна стоять подпись матери: «Андросова» — девичья фамилия ее. Ясно, что географ не пошел бы докладывать директору, но все равно приятного мало — перед всем классом разоблачил. «Хотя… можно было бы и вывернуться, — подумал Гринька. — Точно. Так бы ему ответив: «Василий Васильевич, зачем на меня такое говорите? Отца у меня нет, что ли? Это его роспись. В командировку приезжал…»
Гринька вздохнул, посидел с минуту и печально сказал, не взглянув на мать:
— Валентина, распишись в дневнике.
— Все злишься на меня?
— Расписывайся! — Он положил перед матерью раскрытый дневник. — Вот здесь, внизу.
Она покорно вывела свою фамилию. Все буковки написала, до единой. Даже на роспись не похоже.
— И здесь еще, — перевернул он страницу.
Поставив в конце фамилии аккуратную точку, мать послюнявила пальцы и отделила от волос новую прядь.
— Куда же тебе идти, Гринюшка? Комната у нас хорошая, большая. Кухня отдельная. Сами себе хозяева. Ванная с горячей водой. Чем же тебе плохо?
— Ты погляди, какие отметки-то, — не убирая дневника, сказал Гринька. — Замечания какие написали мне, погляди. Может быть, я человека убил.
— Злой ты, Гриня.
— Видишь, — показал он на красные чернила математички. — «Не приготовил домашнее задание». А тут: «Разговаривал на уроке». Теперь отметки. Физика — трешка…
— Четыре вот стоит, — заметила мать. — По географии.
