– Старые, венгерские, последние, что я вам прислал. Ещ„ никто не успел приготовиться, опомниться, а уже снова полилась песня. Но можно ли было назвать это песней? Разве это голос человека? Что это? Какойто неведомый мне инструмент. Или это раскаты эха в горах? Это какая-то стихия красоты. Я был так ошеломл„н, так сбит с толку, что, раскрыв рот, уставившись на Ананду, еле переводил дыхание.
Он пел на непонятном мне языке. Я ни слова не понимал, но содержание песни ясно сознавал. Цыган оплакивал погибшую жизнь, погибшую любовь. Ревность, злоба, безумие – вс„ человеческое страдание, вся бездна страсти и скорби воплотились в песне и проникли в сердце. Но вот звуки изменились, звучавшие проклятия перешли в прощение, примирение, благословение и мир…
«Зачем этот человек среди нас? – вс„ не мог я отделаться от навязчивого вопроса. – Его место где-то выше, не среди простых людей».
– Я буду ждать вас завтра в пять часов.
С большим трудом отдавая себе отч„т во вс„м окружающем, встретив полные слез глаза Генри, я попросил И., чтобы верзила помог мне вернуться к себе, что мне нехорошо.
Помню только, что сильные руки капитана подхватили меня.
ГЛАВА 21 МОЯ БОЛЕЗНЬ, ГЕНРИ И ИСПЫТАНИЕ МОЕЙ ВЕРНОСТИ Когда я очнулся в своей постели, то первое, что я увидел, было лицо склонившегося надо мной И.; рядом, держа в руке рюмку, стоял Ананда.
Я даже ахнуть не успел, как И. приподнял мою голову, а Ананда влил мне в рот что-то горькое, остро пахнущее, от чего я чуть не задохся.
Почему-то я чувствовал себя слабым; мне хотелось спать и я закрыл глаза, хотя оба друга склонились надо мной, точно желая о ч„м-то меня спросить.
Какие-то провалы в сознании, пробуждение в слабости и неизменная чья-то фигура вблизи меня – вот вс„, что сохранила мне память этих дней.
Мне казалось, что я л„г спать только вчера, когда в один из дней, проснувшись, ясно увидел И., задумчиво сидевшего подле меня. Я хотел встать, но его рука удержала меня.
– Не поднимайся, Л„вушка. У тебя было обострение болезни, и Ананда опасался, что сотрясение мозга разобь„т надолго твой организм. Но благодаря его усилиям и нашему общему уходу ты теперь спас„н. Я чувствую себя очень виноватым перед тобой за то, что не убер„г тебя от чрезмерно волнующих впечатлений. Простишь ли ты меня, ведь из-за моей непредусмотрительности ты пролежал две недели, – мягко и ласково глядя на меня, говорил И.
– Я пролежал две недели? – совершенно изумл„нный, спросил я.
Я старался вспомнить, на ч„м кончилась моя сознательная жизнь и где я жил бредовыми представлениями, а где она снова начиналась? Когда я заболел? Но какой-то шум в голове и звон в ушах не давали мне ничего сообразить.
Одно только я понял, что И. считает себя в ч„м-то передо мной виноватым. И в такой степени смешной показалась мне эта мысль, что я протянул к нему руку и сказал:
– Ну а у кого же мне просить прощения за то, что я вторично заболел и вторично отравляю вам жизнь, отнимая у вас столько сил и времени? Ах, Лоллион, я вдруг сейчас вс„ вспомнил. Ведь это я снова – как тогда у Ананды
– упал в обморок в зале? Музыка, музыка, такая необычайная, она словно заставила мой дух вылететь из меня. Иначе я не могу вам описать своего состояния. Я точно улетел и попал к Флорентийцу. Я знаю, что мне это снилось, будто я с ним. Он был в длинной белой одежде и что-то мне говорил. Я видел комнату, всю белую, но что я там делал, что он мне говорил, – я вс„ забыл. Безнад„жно забыл. А между тем, единственной моей мыслью была радость рассказать вам весь свой сон, вс„, что говорил Флорентиец. И вот, я вс„ забыл и даже смысла не помню; только знаю, что Флорентиец несколько раз сказал мне: «Ты здоров. Ты совершенно здоров. Но если ты хочешь следовать за мною и быть моим верным другом, – ты должен стать бесстрашным. Только бестрепетные сердца могут подняться к высоким путям». Вот и вс„, что я запомнил.
– Сейчас, Л„вушка, не говори столько. Надо сделать вс„, чтобы ты поправился поскорее. За эти две недели случилось очень многое.
