Когда он уш„л с наставлениями И., я сказал Ананде, что совсем здоров и мог бы уже встать. Ананда согласился и даже позволил выйти на балкон, но к вечеру, когда спад„т жара, и с условием: съесть первый завтрак в постели, а потом пролежать три часа в полутьме. Если же через три часа он найд„т меня в полном самообладании, ничем не раздраж„нным и крепким, – он разрешит мне встать. А завтра вечером сам осторожно свед„т в зал послушать музыку. Я был в восторге.
– Вы можете быть более чем уверены в непоколебимом мо„м спокойствии, так как я больше всего на свете хочу послушать вас и Анну. Я даю вам слово быть спокойным, а слово сво„ я держать умею. И вообще считаю, что если бы не ваша дервишская шапка, я бы не закричал вчера. Это она раздавила мне однажды мозги, и я стал так по-детски глуп. Стоило мне сказать Генри, что я не желаю видеть никого дня три, пока не отъемся и не стану походить на человека, – ничего бы и не случилось. А вот шапка подвела.
– Да, вскоре ты убедишься воочию, друг, что значит зловещая шапка. И какой ещ„ зловещей она может быть; как иногда вообще может быть вредной иная подаренная или носимая на себе чужая вещь, – очень серь„зно сказал Ананда. – Надетая на человека злою рукой, вещь может лишить не только разума, но и жизни.
Я не понял тогда его слов. Но сколько в них было правды, в этом я действительно убедился через несколько дней.
Мои друзья, напоив меня приятно шипевшим, освежившим точно жизненный эликсир, питьем, ушли, оставив нас с турком завтракать. Турок потчевал меня, пока я не наелся до отвала, но не забывал и себя.
Я должен был отдать дань степени прозорливости Ананды. После завтрака я захотел спать, захотел полутьмы. Турок зад„рнул шторы, ул„гся на диван, и мы оба блаженно заснули.
Второй день моего выздоровления прош„л вполне благополучно. Изредка я поглядывал на конверт и св„рток капитана, но даже в мыслях у меня не мелькало ослушаться Ананды. И музыки я ждал, конечно жадно ждал. Но в этом мо„м ожидании уже не было той страстности, с которой я жил до сих пор и которая, как на качелях, постоянно вталкивала меня в раздражение. Точно в самом деле я выплакал часть своего существа в тех потрясающих слезах, которые проливал в тайной комнате Ананды.
Мне очень хотелось знать, где Генри, так как комната капитана была теперь пуста. Не менее горячо я хотел знать, как живут князь и княгиня, что делается в магазине Жанны и как ид„т жизнь Строгановых. Если бы Генри или князь были со мной, я мог бы их обо вс„м расспросить. Но спрашивать о ч„м-нибудь у И. я не хотел и не смел, если он сам считал нужным молчать.
Весь день я пров„л один. Вопрос, который поставил передо мной Ананда, вопрос беспрекословного повиновения, о который вс„ спотыкался Генри, меня даже не волновал. По всей вероятности – по сравнению с Генри, – я так мало знал и был так значительно менее его талантлив, с одной стороны; и так наглядно видел вершины человеческой доброты, благородства, силы в людях, подобных Али, Флорентийцу, И., Ананде – с другой, что мне и в голову не приходило сомневаться в сво„м, весьма скромном, месте во вселенной по сравнению с ними и их знаниями.
Чем больше я постигал высокий путь жизни моих друзей, тем смиреннее и благодарнее относился к их любви и заботам.
За этими размышлениями застал меня И., которому я так обрадовался, что снова, как реб„нок, бросился ему на шею.
– До чего ты смешноватенький, мой милый Левушка, на тебе только анатомию скелета изучать! И ты совершенно изменился. Несмотря на ещ„ детскую угловатость, ты вырос и возмужал. У тебя совсем новое выражение лица. Тебя не только Анна и Жанна – каждая по-своему – не узнают, тебя и Флорентиец не узнает, – нежно обнимая меня и гладя мои кудри, говорил И.
Мы сели с ним обедать, и он рассказал мне, что дела княгини блестящи. Благодаря усилиям Ананды совершилось то, на что он один никогда не решился бы. Ананда сн„сся со своим дядей и получил разрешение применить его метод лечения, в результате которого княгиня ходит не хуже, а лучше, чем ходила до болезни, хотя метод был очень рискованным.
На мой вопрос, помнит ли княгиня, о ч„м говорил ей И. в первые дни е„ воскресения, помнит ли, как она крикнула: «Прощение», – И. сказал, что дня два назад, когда завершился раздел е„ имущества с сыном и адвокаты, вполне довольные, уехали в Москву, она сама просила Ананду и И. уделить ей время для разговора.
Он не говорил подробно, в ч„м заключался этот разговор. Но сказал, что теперь у княгини исчез е„ безумный страх смерти. Отношение е„ к окружающим, которое, само собою, уже во время болезни стало меняться, теперь изменилось так, как е„ естественные седые волосы сменили рыжий парик, а обычное старческое лицо выступило из-под прежней размал„ванной маски. Мысли е„ вырвались из железных тенет жадности и скупости, и она впервые увидела и поверила, что не вс„ в мире покупается и прода„тся.
– Вс„ же мне очень жаль князя. Как бы он ни проникся смыслом жизни, – старая жена – это такой ужас! – задумчиво сказал я.
