– Помилуйте, я сам предложил. И буду счастлив служить вашей супруге и вам чем только могу, – ответил, изысканно кланяясь Наль, капитан.
– Как же мы с вами поедем в одной комнате, капитан Т.? – подавляя волнение, сказала Наль.
– Ничего, друг, не беспокойтесь. Вы ещ„ не знаете, как будете переносить качку. Лучше, если братом милосердия при вас буду я, чем кто-либо чужой.
– Мне страшно здесь. Это гораздо хуже, чем поезд. И почему все так смотрят на меня? – тихо спрашивала Наль, стараясь скрыть смущение.
– Нельзя, немыслимо быть такой прекрасной, Наль. Я даже не могу сердиться на всех, кто – от матросов до капитана и от юношей до стариков – очарован вами. Если бы я был на их месте и имел бы право только исподтишка смотреть на вас, а не откровенно вами любоваться, как это делаю сейчас, я бы в„л себя точно так же. А потому и не могу на них сердиться.
Наль вспыхнула, улыбнулась мужу и сказала: – Это услышать от вас сейчас мне было нужно. Так много пришлось передумать за эти дни. У нас не такие обычаи. У нас вс„ иначе между мужем и женой. Я думала, что вы недовольны, что уехали со мной.
– Когда мы очутимся в каюте, а не здесь, на ветру, расскажете обо вс„м, что вы надумали. А пока укройтесь, пожалуйста, Наль, плащом, да, кстати, опустите и вуаль, чтобы ветер не испортил вашу кожу.
– Или ревность не испортила сердца вашему мужу, – низко кланяясь графине, сказал подошедший секретарь. – Наши каюты готовы, лорд, и даже украшены цветами, по приказанию капитана. Кроме того, друзья из К. успели прислать графине два сундука с бель„м и платьем, которые тоже стоят в каюте.
Капитан парохода, человек лет сорока, хороших манер и, очевидно, доброго характера, сам уже ш„л навстречу обратившей на себя всеобщее внимание чете и проводил их до каюты.
– Вот так красавец мужчина, – сказала своей подруге разряженная дама.
– Всю жизнь прожил – подобной женщины и представить себе не мог, – говорил приятелю ловелас с моноклем в глазу и тросточкой.
– Ну, вот придумали, – возразила дама. – Муж – это да! Это мужчина! И где только мог вырасти такой красавец. А жена – смазливенькая, каких много.
– Это просто возмутительно! Рост, пропорциональность фигуры, крошечные ручки и ножки, белизна, – ну, а уж глаза – это небо, – возражал франт.
Как только пароход вышел в открытое море, Наль почувствовала себя плохо.
– Немедленно ложитесь в постель, – сказал граф, на руках внося Наль в каюту. Он позвонил горничной. – Вам сейчас помогут. Примите эти пилюли. Не волнуйтесь. До больших неприятностей дело не дойд„т. Но вряд ли вам придется побеждать сердца за табльдотом.
– Не смейтесь надо мной, капитан Т. Мне так горько, что вы даже не взглянули на меня ни разу.
– Напротив, Наль, я вс„ ловил себя на том, что только и делал, что смотрел и думал о вас. А видит Бог, ещ„ о многом надо было подумать.
– Неужели вы уйд„те к этому ужасному табльдоту и оставите меня одну?
– Нет, конечно. Я поищу в сундуке, там, наверное, найд„тся какойнибудь очаровательный халат. Вы снимете сво„ платье и будете лежать, изображая загадочную принцессу, скрываемую в каюте Синей бороды. Но прежде всего, я велю принести апельсинов, а вот и девушка вам в помощь.
– О, только девушку не надо. Апельсин я очень хочу. Ванну и постель очень хочу. Но раздеваться и одеваться я дала себе слово сама. Я вижу, как плохо быть приученной иметь семь нянек.
Капитан отправил девушку за фруктами, открыл сундук и, к восхищению Наль, достал оттуда прелестный т„плый халат. Бедняжка страдала от прохлады северного лета. Как ни помогали ей лекарства, однако пришлось ей пролежать вс„ путешествие и лишь изредка в солнечные дни сидеть в кресле на палубе.
– Если бы вас не было со мною, я бы умерла от этих дождей и туманов. Это хуже тюрьмы. Но так как вы здесь, то вс„ мне кажется уютным, даже шум ливня,
– говорила Наль графу.
Капитан сидел возле Наль, держа е„ ручки в своих, и старался помочь ей переносить тяж„лую качку.
– Мы встретим в Лондоне друга дяди Али, Флорентийца, – сказал однажды ей капитан. – Флорентийца? Это что? Его имя?
– Так его все зовут, а имени его ни я и никто не знает. Когда вы увидите его, Наль, вы пойм„те, что такое красота.
– Это странно. Дядя Али – красавец. Али Махомед – красавец, ещ„ лучше. Вы, – зарделась Наль, – всех лучше. Разве можно быть красивее вас.
– Я спрошу вас об этом в Лондоне, – засмеялся граф, – после свидания с Флорентийцем.
Наконец, мученьям Наль настал конец. В одно прохладное, туманное утро пароход подходил к пристани, доставив в Лондон совсем больную Наль, измученных секретаря и слугу и здорового графа Т. Загар на его лице от постоянного сидения в каюте с Наль, болезнь которой выражалась в такой слабости, что к концу путешествия она уже не могла вставать, почти сош„л. От чего лицо его, блондина с вьющимися светлыми волосами и т„мными, очень красивыми бровями, сильно выиграло.
