– Да вы совсем с ума сошли, Генри, – закричала Алиса, бросаясь к леди Цецилии. – Т„тя, т„тя и ещ„ раз т„тя, всей душой желанная! Если папа искал вас и не наш„л, то та, о ком он говорил как о единственной своей счастливой в жизни встрече, найдена лордом Бенедиктом не для драм и скорби, а для общего нашего счастья и любви. Папа, обожаемый папа вс„ надеялся отдать вам свою любовь, вознаградить за ваши страдания, о которых постоянно думал. Он не успел. Но этот дом, бывший домом его возрождения, счастья и смерти, этот дом верн„т вам не только племянницу, но и внуков, и друзей, и бодрость, и радость. Т„тя, не плачьте, я не могу этого видеть. Обнимите меня, принимая в мо„м лице всю ту любовь, какой любил вас папа.
Успокоив дрожавшую леди Цецилию, Алиса и Генри проводили е„ в приготовленную ей комнату. Подорванный непосильным трудом всей жизни организм бедной женщины едва справился к вечеру при помощи целебных трав лорда Бенедикта со всей путаницей новых дел, людей, происшествий, свалившихся на не„ сразу. Первой, кто постучался к ней на следующее утро, была Алиса, Личико е„, вчера такое бледное, сияло сегодня всей прелестью юности и свежести. Ласково, нежно поднимая т„тку с постели, на которой та уже давно сидела в задумчивости, Алиса попросила е„ примерить платье, которое они с Дорией выбрали ей на сегодня, желая видеть е„ в полном смысле красоткой.
– В таком случае племянница моя должна становиться спиной к публике, чтобы лица е„ никто не видел рядом с моим; иного средства нет и никакие костюмы мне не помогут.
Раскритиковав прич„ску т„тки, которая по старой моде и по долголетней привычке уложила волосы тугими жгутами, Алиса занялась е„ головой, болтая обо вс„м, не давая т„тке задумываться о тревоживших е„ вещах.
– Вот что, т„тя. Как бы вы ни были встревожены, раз вы попали в дом лорда Бенедикта, можете быть уверены, что беды ваши миновали. Не стоит думать вс„ об одном и том же тяж„лом, потому что минуты бегут, а человек вс„ сидит печальный и не видит того радостного, что нес„т ему летящая минута.
– Да, дитя, ты совершенно права. Но за всю мою жизнь не было дня, когда бы я не помнила, не любила и не благословляла двух людей: твоего отца и моего сына. И ни того, ни другого я не умела сделать счастливыми.
– Не смею спорить, т„тя, о том, чего ещ„ не знаю по опыту, то есть о сыне. Но боюсь, что вы очень ошибаетесь, и вс„ счастье, главное счастье Генри именно в том и состоит, что у него были вы. Что же касается второго, то у меня до самого последнего времени только и было во вс„м свете три человека: отец, мать и сестра. Я их любила всем сердцем, как могла и умела… И ни одного не сделала счастливым. Это было трагедией моей жизни, раной, которая вечно кровоточила. И только здесь, подле великого друга, моего второго отца лорда Бенедикта я поняла и смысл моего страдания, и цену жизни вообще, а не только своей личной. Думаю, что лорд Бенедикт разъяснит вам вс„ то, что было до сих пор от вас сокрыто. И вы найд„те здесь радость в том, чтобы помочь целому кругу людей вновь сойти на землю.
Леди Цецилия, тронутая любовью, звучавшей в словах племянницы, далеко не вс„ поняла, о ч„м та говорила, но вопросы задать не пришлось, так как в дверь стучал Генри, нетерпеливо требуя, чтобы его впустили. После многих восторгов по поводу нового внешнего облика матери, бесконечного удивления сходством е„ с Алисой Генри вс„ не мог понять, почему он сразу же этого не увидел. Все трое спустились вниз, и леди Ретедли познакомилась с остальными членами семьи, которых не могла видеть вчера из-за своего недомогания. Красота Наль произвела на не„ такое сильное впечатление, что она даже оробела. – Я вижу, леди Ретедли, моя красотка-дочь пленила вас. – Да, лорд Бенедикт. Должна признаться, что не только красота вашей дочери, но и что-то ещ„ в ней, в вас, да, пожалуй, и в муже вашей дочери, и в Алисе меня пленяет и страшит. Мне вс„ кажутся, что я недостойна вашего общества, – краснея до волос, сказала леди Цецилия. – Быть может, это результат моего слишком долгого одиночества, слишком давней привычки скрываться. Я, вероятно, отвыкла от людей. Хотя, – прибавила она, смеясь и ласково глядя на хмурившегося Сандру и добрейшего Амедея, – вот юного вашего друга, как он ни строго на меня смотрит, и лорда Мильдрея я вовсе не боюсь.
– Браво, леди Оберсвоуд! Вы попали не в бровь, а в глаз нашему уч„ному Сандре. Он считает себя первым другом вашего покойного брата и потому, ввиду особой важности вашего приезда, считает неудобным быть просто вес„лым и напускает на вас пыль своей уч„ности.
– Пощадите, лорд Бенедикт, – взмолился расхохотавшийся Сандра. – Неужели вся моя уч„ность – только одна пыль? Бог мой, я готов до конца дней дать обет не хмуриться от радости, только бы не носить никогда мантии или парика книжного червя.
