– Жизнь – он видит в этих миллиардах форм. В эту чудесную ночь, когда в каждом из ваших сердец особенно сильно звучит его нота Энергии Света, оставьте навсегда позади все сомнения, как надо разрешать вопросы быта, чтобы они не выбивали вас из чуда радости быть единицей Бытия и становиться отражающими Его доброту и помощь силами. Надо жить всею полнотою чувств и мыслей каждую минуту и помнить только одно: Мгновение – и кончено воплощение. Мгновение – и нет возможности перенести в плотной форме времени и пространства звучащее Безмолвие, наполнив день серой земли вокруг себя миром, радостью, уверенностью и добротою. Раскрепостите в себе сегодня ум от его постоянной жажды прочесть все новое и новое слово Истины. Усвойте, что только те кусочки Истины могут стать действием в дне человека, которые он вскрыл в себе, омыв их своими трудами на общее благо, закрепил, их полною верностью своего благоговения и преклонения перед ужасом и величием путей человеческих. И сколько бы он ни читал Истин, если сам живет в полуусловных компромиссах, ни крупицы Истины не введет в свое единение с людьми. Тучи кружащихся и жалящих самолюбие человека комаров и мошек – все только собственная его самодеятельность. Зачем жаловаться, что друг не особенно внимателен к вашим нуждам? Зачем ставить другу в укор его разрыв с вами? Если вы идете к другу, идите – так же как и к врагу – только тогда, когда вы можете принести в его дом, в его сердце, в его условности величие и силу собственной доброты. С этой ночи перестаньте думать и действовать, ходить и говорить, как ходят и живут обыватели в мире суеты, условности, страха. Двигаясь по миру времени и пространства, несите Силу Света, не считая своим подвигом такой образ жизни, но живите так, легко улавливая всюду и во всем Звук Вечного.
Франциск умолк. Над всеми людьми, собравшимися у костра, носился точно не теплый воздух пустыни, но теплота Любви, которую Франциск вылил нам из своего сердца. Как незаметно мелькнула короткая ночь! Я совершенно забыл, где я, что еще час тому назад ярко горел огонь, а сейчас уже занималась заря, от костра осталась только груда пепла, и в новом, сразу сменившем ночь рассвете ясно были видны лица людей. Франциск поднялся со своего места и, обратившись к Рассулу, сказал:
– Прими мой прощальный привет, дорогой владыка этого округа. Не говори, что ты утомлен, еще не настало время окончания твоей деятельности на земле. Ты видишь сам, что смена тебе еще не пришла, хотя ты вырастил уже несколько поколений. Твоя мера вещей еще не исполнилась, ты еще не полностью воздал Жизни все то, что Ею тебе было поручено выполнить. Моменты, когда ослабевает дух, когда сердце не имеет сил мужества до конца, бывают у всех, кто приходит на землю выполнить свои задачи Вечного. Но эти минуты мелькают, как капли росы, высыхающие под солнцем, и подают новое мужество сердцу для задач еще более высоких. Прощайте, друзья и братья. Примите все привет сердца моего. Перед каждым из вас лежит далекий, беспредельный путь труда. Но не забывайте: как бы ни манило вас далекое, сверкающее царство Любви, оно достигается каждым человеком постольку, поскольку его «сейчас» наполнено его творящим духом.
Франциск обнял каждого из нас и, подойдя к И. последнему, сказал:
– Проводи нас и благослови в обратный путь, Учитель.
И. велел мне и Бронскому помочь Зейхеду оседлать мехари для Франциска, Кастанды и профессора. Пока мы занимались этим делом, я все думал о чуде сил в больном теле Франциска. Мы с Бронским стали полумертвыми от одного, даже не полного, дня путешествия по пустыне, а он поедет обратно, не сомкнув глаз ночью, без всякого отдыха. Поистине Титан духа, он мог управлять своим организмом, заставляя его до сверхъестественности служить и повиноваться своей могучей воле.
– Все, Левушка, знание, а не чудеса, – шепнул мне Зейхед, заправлявший седло на мехари рядом со мной.
Я чуть не выронил ремней, которые держал, так поразил меня Зейхед, прочитавший мои мысли. Но я не успел ему ничего ответить, потому что к нам подходили И., Франциск и Кастанда, беседуя с профессором. Лицо последнего носило явные признаки раздражения и недовольства. Он говорил очень возбужденным тоном:
– Что же тут особенного, если в эту минуту я не вернусь в Общину? Отчего мне нельзя поехать с вами, доктор И.?
Ведь все равно перерыв в моей работе уже совершился. Будет ли он длиннее или короче на пять-десять дней или недель, не все ли равно? Я так силен сейчас, что сил моих хватит еще на много лет.
