Боги, куда же это мы так спешим? Куда мы так спешим, что после аварии проигнорировали врачей? Что он хочет со мной сделать, если ему уже на этом этапе плевать, выживу я или нет? Я попыталась возмутиться, заорать водителю, чтобы остановился, но тщетно. У меня не было голоса. Именно так не было, как не бывает в кошмарных снах. Поскольку голова у меня была мокрой, а в темноте идентифицировать эту мокроту я не могла, оставалось фантазировать на тему кровавой раны и красных ручьёв, заливших всё вокруг. (Всё вокруг тоже было мокрое и тёмное.) И, судя по обширности раны, я могла потерять не только голос, но и часть черепной коробки. Я пыталась подёргаться — жалкое зрелище. Только ударилась о бутыль.
— Чего она там? — забеспокоился водитель. — У меня там самогон… На свадьбу еду… Куда я без самогона?
— Не волнуйтесь, с ней всё в порядке.
— А с самогоном?
Лёва помедлил с реакцией, и я решила, что наблюдаю последние мгновения жизни водителя. Сейчас Лёва этого водителя разорвёт, задушит, откусит ему ухо, отрежет пальцы (что он там делает в таких случаях?). Но Лёва обернулся назад и посмотрел на меня. В темноте сверкнули белки его глаз.
— Всё в порядке с вашим самогоном.
Водитель удовлётворенно кивнул.
Лёва тяжело провёл рукой по лицу.
— А знаете что? — и неожиданно положил руку на тощее водительское плечо. — Едемте на ближайший милицейский пост!
Водитель помолчал, явно борясь с сомнениями.
— Не могу, извиняйте… Я с самогоном… Мне его сдавать никак нельзя, я на свадьбу завтра… Высажу я вас на перекрёстке, а? А там ехать кто будет, подхватят… А то я до своих доберусь и подмогу отправлю, а? Как там баба-то? Нормально ведь?
Лёва ещё подержал руку на его плече, сверля хищным взглядом смущённое водительское ухо. Потом с грустной улыбкой выпрямился.
— Впрочем, мы всё равно опоздали… Вези нас, друг, до Бекасова. Это по дороге. Два километра в сторону от шоссе. Сделаешь?
— Ну, сделаю… А что там, в Бекасове? Милиции нет?
— Нет там милиции. Там дачи.
Ах вон оно что. Мы едем к Лёве на дачу…
И поплыло вокруг меня, поплыло. Вверху плескались мутные воды самогона, сливаясь с чёрным слезящимся стеклом. Голоса вокруг стали волокнистыми, гулкими и объёмными… Мама… Как жить хочется… И как хочется выпрямить ноги…
— Ты не серчай, мужик… Я с самогоном… Чтоб столько нацедить, знаешь, какой срок нужен? Сахару мешок… Думаешь, я на сахарном заводе работаю?
— Не думаю…
Интересно, он меня хочет убить как свидетельницу или как «не справившуюся с обязанностями жены и соратницы»? Разница всё-таки есть… А может, он ещё и не убьёт меня? Зачем меня убивать? Я ничего у него не брала, даже не изменяла ему толком, кстати… Я — мать его ребёнка… Правда, он об этом не знает… Интересно, у меня будет мальчик или девочка? Хорошо бы мальчик. Ему не нужно будет краситься и рожать. А девочке, зато не надо в армию. А может, всё будет хорошо — я с ним поговорю, с Лёвой, честно и смело. Он поймёт. Добровольно сдаст себя… А девицы-парикмахерши каждую субботу с утра сдавали пивные бутылки, обнаруженные в их комнате… И бутылок всегда хватало на ужин в кругу носителей новых бутылок… Если Лёва — убийца, тогда кто же — Рушник? Инга Васильевна? Юлия Марковна расстроится, конечно… Странно, он убил парня, с которым много лет провёл в одной песочнице. Всё. Темнота…
Он нёс меня на руках. Я открыла глаза раньше, чем поняла, что происходит. Из моего кармана вывалилась железяка для драки, которую подарил Макс. Моё главное оружие. Я очнулась от шмяканья. Несколько долгих удивительных минут я молча пялилась в перевёрнутое вверх ногами небо. Потом услышала Лёвино тяжёлое дыхание-хрипение. Потом почувствовала под рёбрами и под коленками его стальные пальцы.
Пыталась в процессе повернуть голову — с таким же успехом я могла бы сейчас подтянуться на турнике.
Лёва почти бежал. Сильный, мерзавец, конечно. Но даже он не мог нести мои мясца долго и на такой скорости. Меня швыряло и подбрасывало, время от времени Лёва притормаживал и коленом подталкивал меня вверх.
Лёвина дача не у самой дороги. Нужно пройти лужок и, если тому предшествовал сильный дождь, размытую дорогу. Дождь предшествовал.
Он прижал меня бедром к косяку, а сам дрожащими руками начал искать в карманах ключ.
— Он у тебя всегда в заднем кармане, Лёва.
— Что?
— Бедро ушло в сторону, я грохнулась на крылечко и сверху надо мной склонилось потное Лёвино лицо.
— Ты что-то сказала?
Он затормошил меня, задёргал, ударил по щеке, второй раз. Больно.
— Больно! — заорала я.
Он улыбнулся и выпрямился, где-то в районе неба сверкнул ключами, отпёр дверь и только потом с молодецким кряканьем поднял вес снова и, внятно стукнув меня о косяк, поволок в дом.
Окончательно соображать я начала уже позже, когда услышала его полуфразу:
— …и я не мог бороться с этим, понимаешь? Я сражался со своей головой! Я посетил врача! Я привязывал себя к батарее, чтобы не идти туда! Но я шёл! Это был кошмар! Ты слушаешь меня? Понимаешь?
Судя по тому, что я сидела в кресле, накрытая пледом, и в руках у меня была бутылка кефира, слушала я давно, но понимать начала только сейчас.
