— Да не развяжу я тебя! — сердито сдвинул брови. — Слушай, не порти сценарий! Сейчас время исповеди, ты должна лежать и слушать с трепетом и содроганием.
— Я буду слушать, развяжи меня.
— Вот, бл…! — он вскочил. — Помолчи, а? Тебе же лучше будет!
Моё сердце билось так, что пульсировала тонкая ткань рубашки…
Он сел, потом вскочил, снова сел. Вдруг оказался рядом со мной, склонился.
— Может быть, ты ещё не поняла, главное — что это я? Что это я всех их убивал?
Всё. Последняя робкая надеждочка тихо пискнула и умерла.
— Смотреть! — удар по щеке.
Я не могла. Разучилась.
— Смотреть! — снова удар. Ещё. Как ожоги, проникающие в глазницы.
— Смотреть сюда, скотина, сволочь!!!
Я что-то сделала (разлепила веки?), картинка шаталась, дрожала и плавала. Макс, чернобровый, красный, с огнём в глазах, что-то кричит. Вплетается мой голос, я тоже кричу. Он бьёт меня снова, встаёт, ходит… Сколько так продолжалось?
На самом дне истерики есть устойчивая зона разума, размером сантиметр на сантиметр. Промазать — обычное дело, тогда спасёт только случайный прохожий. Я шла на дно камнем, горой, ядром от Царь-пушки. Я была в таком ступоре, что даже случайный прохожий не смог бы… Да и откуда ему взяться… Потом я вдруг телом ощутила острый приступ разума. Холодная жила вздулась внутри и зафиксировала моё размякшее тело. Что-то подобное я испытывала всякий раз, когда становилась свидетельницей преступления. Но сейчас я была свидетельницей собственного убивания.
— Макс, — я выровняла голос, как развинченный руль велосипеда, — Макс… Объясни мне кое-что…
Он ещё бушевал, пинал кресло, но меня услышал.
— Что?!! Тебе вдруг захотелось пообщаться?
— Да… Объясни мне… — звучит спокойно, с иронией даже.
Мысли слиплись в один вязкий комок ужаса и боли, но две-три извилины функционировали прекрасно. Никогда так я не думала всей головой, сколько сейчас одной тысячной головы.
— Как ты мог их убивать, если часто в момент убийства был рядом со мной?
Он присел на спинку кресла, закурил и всмотрелся в меня.
— Предположим, тебя это действительно интересует… Хотя я подозреваю, что ты просто решила отвлечь меня от главной идеи… Так вот, ничего не выйдет. Я, конечно, отвлекусь, но потом вернусь снова. Времени у нас много. Лев Петрович никого не предупредил о нашей встрече. Нас никто не потревожит… Жаль, что ты меня перебила тогда. Я бы своим ходом, красиво и логично дошёл до этого места, а теперь… Но я объясню. Так что, говоришь, тебя интересует? Как я это делал? Усилием воли, как ты и предполагала.
То есть чаще всего не руками, а головой. Качество, которое так ценят в мужчинах женщины. Видишь ли, у всех убиенных была парочка-другая крепких ненавистников, лелеявших мечту о физическом уничтожении врага. Я только вырубал их тормоза.
— Гипнозом?
— Боже, какие слова… Есть разные психотехники. Заставить человека расслабить голову и активизировать зудящую мысль не так уж и сложно. Я только организовывал детали.
— Кто убил Лагунина?
— Певца эпохи? Доктор, который тебя лечил, Дмитрий Анатольевич, любовник жены Лагунина. Красивая женщина. У таких много любовников. Она тоже была бы рада грохнуть своего музыкального гения, но я не стал её эксплуатировать. Мне нужна была грубая мужская сила. Очень непросто проткнуть человека микрофоном… Надо знать расположение органов, костей грудины и тэ дэ… Зато жену я отправил поскандалить. Чтобы был повод, как ты понимаешь, вызвать врача. Ну, раз пошла такая пьянка…
Он сполз в кресло и снова налил себе.
— Чувствую себя великолепно. «Ужасный, но Прекрасный, он сидел в кресле, забросив на подлокотники свои длинные, красивые ноги…» Так, кажется, ты думала о моих конечностях?
Он задрал штанину, поскрёб ногу…
