Двенадцать раз про любовь полностью

Было не холодно, но промозгло, и мы постоянно мерзли. Днем мы с Петром читали или зубрили в своих комнатах и каждый час встречались в кухне, включали духовку – она сильнее грела, чем старые батареи, открывали дверцу, подпрыгивали вверх-вниз в теплом воздухе и делились друг с другом, кто чем занимается. Потом возвращались по своим комнатам и продолжали работать, пока холод вновь не гнал нас на кухню. Снега здесь, внизу, в ту зиму почти не было. На Новый год мы с Петром уехали в горы, в Ленцерхайде, к родителям однокурсника, там намело сугробы в рост человека, но в Цюрихе было слякотно. Симон встретил Новый год в одиночестве, в своей квартире, он рисовал. В начале года у него сломалось отопление, и горячей воды больше не было. Он позвонил арендодателю – тихонькому, тугоухому старичку за девяносто, который только с пятого раза понял, о каком из его домов идет речь, – натянул все три свитера, что у него были, и решил пока ходить мыться в бассейн. Мы предложили ему пользоваться нашей ванной, но он отказался, мол, ему неприятно. Он регулярно спал в нашей постели, а вот мыться в нашей ванной ему было неприятно. Мы смеялись: «Да ладно тебе». Однако Симон зациклился на бассейне. Но он хотя бы согласился брать нас с собой. Петр все равно раз в пару дней проплывал кролем свои три километра, а я надеялась наконец-то улучшить свою технику – до тех пор я изредка неторопливо плавала брассом. Я внимательно наблюдала за движениями загорелого дежурного. Через какое-то время он взял у нас деньги, не прерывая разговора с ученицей и даже не повернув головы, выдал нам три ключа, нажал красную кнопку, и вертушка подалась, пропуская нас. Дальше наши пути разошлись. Симон и Петер пошли налево к мужской раздевалке, а я в своих цокающих туфлях направилась прямо – на картинку с юбкой.

Каждую вторую ночь Симон спал у нас. Мы втроем ложились в мою большую кровать. Сначала Симон спал в узкой кровати Петра, но однажды ночью он пришел в мою комнату, уселся на край постели и дождался в темноте, пока мы проснемся.

«Я не могу там спать, кровать слишком мягкая, спина болит». – «Тихо, ложись», – ответил Петр, сдвинулся к середине и снова заснул. Я ничего не сказала, но наблюдала за тем, как Симон устраивается в нашей постели. Он смотрел в потолок, а я смотрела на него. Между нами лежал Петр и тихонько храпел.

В памяти всплывает имя: Розвита! Вот как звали малышку Симона. Она ведь тоже спала с нами. Куда же без нее.

Симон был одиночкой, но от одиночества не страдал. На нем жила, совершенно незаметно для чужих глаз, Розвита: декоративная крыса, в серых пятнышках, с розовым носиком, розовыми ушками, розовыми лапками, которую он называл моя малышка. Куда бы он ни шел – он брал ее с собой. Он ей кормилец, говорил Симон. И поэтому Розвита – не домашнее животное, а нательное. И в бассейн эта крыса, конечно, тоже ходила вместе с нами. Но там ее запирали в шкафчик (хотя она якобы очень хорошо плавала). Однако не потому, что Симон не хотел смущать других посетителей, как мы сперва подумали, а потому, что беспокоился о Розвите – как она перенесет хлор. Он не хотел рисковать.

Слово «крыса» может вызвать нежелательные ассоциации – нет, Симон не был ни маргиналом, ни бродягой. Ни сумасшедшим, ни даже защитником животных. Крыса Розвита досталась ему от бывшего однокашника, который пару месяцев назад вколол себе – умышленно или нет, кто знает? – слишком большую дозу героина. Петр и Симон часто вспоминали об этом Роберте. «Самый талантливый из нас», – говорил Симон, а Петр отвечал: «Вне всяких сомнений. Но ему на это было плевать».

При жизни Роберта Симон был крестным отцом Розвиты. Просто из любезности по отношению к старому школьному товарищу, всерьез он эту роль не воспринимал. Роберт требовал исполнять лишь три пункта: раз в год праздновать с Розвитой день рожденья, на Рождество дарить ей приличный подарок и – «если вдруг со мной что-то случится, она будет у тебя на шее». В случае с Розвитой это нужно понимать буквально. Симон дал слово и был вынужден теперь выполнять обещание. Крыса, казалось, ничего не имела против. Стремительным прыжком бросилась ему на грудь, чуток покружилась, а потом примостилась у него на затылке. По всей видимости, до скончания века.

Нужно позвонить Филиппу. Нужно сказать ему, что я еду в Цюрих! Кто заберет детей? Связи нет. Пейзаж за окном сливается в бесконечную грязно-коричневую полосу. К черту. Пошли все к черту! Я позабочусь об этом – как бы не так! Никакой заботы не будет, ни о ком и ни о чем, не важно, что вы от меня хотите – денег, любви, понимания, доверия или участия. Забудьте об этом! Все, кончилась забота! До свиданья! Цюрих, я иду к тебе!

Входит кондуктор и спрашивает билет. Билета у меня нет.

– Куда направляемся?

– В Цюрих.

– Красивый город.

Я молчу.

– Не смотрите на меня так, я там никогда не был. – Он берется за портативный аппарат по продаже билетов. – Значит, один взрослый, один – на собаку.

– А вы можете собаку не заметить?