Двенадцать раз про любовь полностью

На улице не холодно, но я мерзну, куртка осталась в ресторане. Заглядываю внутрь сквозь стеклянный фасад. У окон сидят сплошь красивые люди. Посетителей распределяют сразу, на входе, непривлекательных уводят подальше вглубь. Если некрасивого посадили у окна, значит, он или невероятно богат, или знаменитость. Нам без колебаний указали на столик в глубине помещения. За соседним столом сидел прожорливый толстяк, он вскоре убежал, расплатившись столь же торопливо, как и ел.

Уже двадцать шесть дней и ночей я в Цюрихе. В первый же вечер Симон пригласил меня к себе в постель, мы возобновили постановку, как сказали бы в театре. Насколько я останусь, он не спрашивает. Симон был со мной в Музее изобразительных искусств, на свидании с Джакометти. Мы пошли в воскресенье, как в прежние времена. Вот только бесплатно теперь не пускают. Пятнадцать франков за вход. Симон заплатил за нас обоих. И следовал за мной, не привлекая к себе внимания. Он всегда так себя ведет. Ничего не говорит, ничего не спрашивает, кажется, ничем не интересуется, но при этом и не скучает, он просто здесь, рядом со мной. Я искала любимые скульптуры и не нашла. Шагающего человека. Собаку. Шатающегося человека. Все три отправились на время в один из музеев мира. Шатающийся человек всегда был моим любимцем. Я остановилась посередине комнаты, где, как мне помнилось, он прежде стоял, и устремила взгляд в пустоту, мысленно воссоздавая его образ. Шатающегося человека можно взять на руки, он не больше новорожденного, но пропорции – совершенно иные: тощий-претощий взрослый мужчина, хоть и размером с младенца, кружится без цели, словно захваченный вихрем, еще мгновение – и он потеряет равновесие и упадет вперед, в пустоту. Чем дольше я смотрела, как и раньше, не стремясь ему помочь, тем стремительнее исчезало пространство вокруг меня, тем сильнее я ощущала, как земля уплывает из-под ног, как меня уносит и кружит вместе с ним.

Мой большой малыш (четыре с половиной) передал трубку маленькому малышу (два с четвертью).

– Мама, ты?

Я снова обнажаю зубы: «Я в Цю-ю-ри-хе!»

– Дай мне, – слышится голос мужа. Грохот. Филипп берет трубку.

– Алло?

– Да?

– Ты где?

– В Музее изобразительных искусств.

– Одна?

– С Альберто, моей давней любовью.

– Что?

– Шучу. С Альберто Джакометти. Ну разумеется, я одна!

– Ты мне приснилась, я тебя сначала даже не узнал.

– Почему?

– Не знаю. Мы уже так давно вместе, а я тебя не узнал.

– Может, было слишком темно.

– Мне приснилось, что ты ушла навсегда. Но ты ведь вернешься?

– Вернусь.

– Когда?

– Пока не знаю. Как твоя мама?

– Спит. Она совсем ослабела. Но когда лучевая терапия закончится, будет полегче…

– Передай ей от меня привет.

– Ты ведь тоже думаешь, что будет полегче?

Я делаю глубокий вдох: «Я надеюсь на это, Филипп».

Я возвращаюсь в ресторан. Официант вновь окидывает меня взглядом и одобрительно кивает, когда я направляюсь к своему столику в глубине помещения. Симон ставит чашку на стол и машет мне, подзывая. Я улыбаюсь ему. Соседний столик снова занят. Там сидит очень красивая девушка; что она здесь делает, уж этой-то положено место у окна?! Правда, старик рядом с ней отвратителен, во всяком случае в профиль. Такое уродство даже ее красоте не затмить. Старикан поворачивает голову в мою сторону. Тадеуш! Телефон выскальзывает у меня из рук. Наклоняюсь, выпрямляюсь, снова смотрю на него: это Тадеуш! Он меня не узнает. С ума сойти. Он смотрит на меня – в сторону – на меня – в сторону: Он Меня Не Узнает!!! Начинается стук. Убийственная морзянка. Как обычно, в голове пульсирует  –/ • – • / • / – / • – • – /: ВРЕМЯ, и еще раз: ВРЕМЯ, затем, после перерыва: ДЫМ. Я словно шатающийся человек, во всяком случае, именно так я себя сейчас ощущаю. «Что с тобой?» – спрашивает Симон, встает, подходит ко мне, берет за руку и загораживает стол, за которым сидит Тадеуш. «Ничего, – говорю я. – Телефон упал», – и сажусь.

– Что-то дома случилось? С детьми что-нибудь?

– Нет, просто телефон.