"«Двенадцать» – действительно дюжина внутренних монологов героини, которая вначале предстаёт едва ли не юной девушкой, впервые оставшейся с любимым в новогоднюю ночь в пока ещё холодном доме, а к финалу оказывается матерью трёхлетнего сына. И снова мёрзнет в ожидании любимого, который наконец-то возвращается после долгого отсутствия и открывает дверь, и проходит в комнату – и это возвращение едва ли не по шагам вместе с героиней ощущает читатель. «Хвостик» – тоже цикл, но краткий, состоящий всего из двух этюдов. Отнюдь не становясь от этого довеском, звучит он как эхо «Двенадцати», то отвечая ему обертоном, то едва ли не зеркально отражая". А.П. Расторгуев, член Союза писателей России, поэт, переводчик, публицист.
Шумный, суетливый город оставлен. Он хвалится радугой фонариков, музыкой льда и коньков, пением смеха. Маскарадом… Зазывалы, лошади, аттракционы, люди… Но всё это далеко, вся эта предновогодняя лихорадка позади.
Тёмный старый пыльный дом на окраине деревеньки, обдуваемый всеми слышимыми и неслышимыми ветрами. Вот и сейчас один из них качает старую ставенку, кружит в хороводе снег. Я только что проснулась. От того, что замёрзла. Лежу под колючим пледом в красно-чёрную клетку.
Я откидываю его. На мне старые джинсы, мешковатый тёмно-красный свитер. В мутном зеркале, прислонённом к бревенчатой стене напротив, я вижу его отражение. Чужой просторный свитер с новогодними животными: две кошечки и две собачки на груди. Парами. Шеи у них празднично обвязаны персиковым бантом, серебряными нитками с колокольчиками и мохнато-бородатым шарфом. Сидят под ёлочкой, обсыпанной натёртым снегом, и внимательно глядят. Этот свитер грел когда-то другого тело. Сохранял воспоминания того человека. Теперь он знакомится со мной. Пытается привыкнуть. А что будет в грядущем году? Будет ли он хранить моё тепло? Или… будет мириться и свыкаться с ещё одним чужим человеком. Забывать мою кожу… Забывать моё тепло. Отвыкать от моего запаха.
Я опускаю ноги на студёный пол. Потираю руки, чтобы согреть их… Откидываю вырвавшиеся на волю волосы, шмыгаю носом – снова простуда и холод! Что же ты ко мне до сих пор не привык? Не греешь… Состояние болезненности, «температурности». Заплетаю волосы в тяжёлую косу. Шевелю пальцами ног, спрятанными в цветастые, вязаные бабушкой носки. Рассаживаю созданных из моих рук человечков. И вот один, созданный из левой, начинает прокладывать дорогу к правому на двух ножках – указательной и средней. Шаги… раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь…восемь, девять, десять, одиннадцать… двенадцать… Скрип входной двери.
Я слышу звук свалившихся на пол поленьев. При тусклом свете керосиновой лампы, мягко и тихо выхожу из-за перегородки. Вижу твою спину в толстой отцовской фуфайке – ты энергично орудуешь кочергой в кирпичной глиняной печке, время от времени подбрасывая дрова в повеселевший танец огня. Наконец ты закрываешь железную створку и оборачиваешься.
– Проснулась? – улыбаешься устало и удивлённо.
Подходишь, обнимаешь, мягко целуешь. Ну вот. Снова моя рука в твоей. Ты не успел снять варежки. Почему у тебя всегда (всегда!) горячие руки, а у меня, наоборот, холодные? Вот даже сейчас я чувствую сквозь шерсть рукавиц твоё тепло.
– Как ты? – губами на лбу измеряешь температуру. – Согрелась хоть чуть-чуть? Свитер тебе очень идёт, так и ластится… Ничего, через два часа Новый год… Скоро в доме будет тепло.
Деревянная облезлая рама. За стеклом мокрые январские сугробы, две маленькие, хиленькие ёлочки, коричневато-красные голые деревья.
Когда-нибудь в этом доме будет тепло. Молочное такое тепло. И звонкий детский смех, и запах пирога яблочного, и холодная с мороза небритая щека на шее.
И будут две пары варежек, связанных длинными резинками, плакать на жаркой батарее; и будут раскиданы игрушки, рассыпаны цветные пуговицы и порвано свадебное жемчужное ожерелье.
И будет… рыжий мохнатый пёс щёлкать во сне зубами. И кошка цвета земли, смешанной с песком, растягиваться на одеяле мордочкой кверху.
И будут подарки: маленький цветной велосипед и кудрявая голубоглазая кукла в сарафане. И цветные почтовые открытки, и письма из-за границы, звонки, приглашения.
И будут спицы с носками, связанными по пятку; мешковатые тёплые вещи… Сказки, плюшевые мишки, зайки, лисята соседствовать с пёстрыми книжками. И дорожки поцелуев на обнажённых ногах. И смешанный со смехом шёпот у погасшей лампы…
В этом доме когда-нибудь будет тепло. Молочное такое, будто в кастрюле пена поднялась, прося манки. За окном соседские детишки будут возиться с санями на горке. А в доме будет тепло.
Если ты вдохнёшь его в эти стены.
Ну вот. Кутаешься в свою кожаную куртку. Что-то ты совсем загрустил. Даже как-то попсово, на тебя вовсе не похоже. Чего ж ты не улыбаешься? Прячешь губы за мёртвой чашкой чая. Вместо того, чтобы прятать красные от ночного мороза уши в шапку и смеяться. А если и улыбаешься, то так устало, так слабо и небрежно, медленно поднимая уголки губ, что жутко становится.
Ты немыслим без солнечного жизнелюбия. Что же ты не улыбаешься? То ли ты без дела остался, то ли времени стало больше в месяце, который короче всех (до тепла осталось совсем немножко), то ли ностальгия по женщине, то ли проблемы на работе…
