— Так вы, Персицкий, смотрите, — предостерегал секретарь, — обслужите Ньютона по-человечески.
— Не беспокойтесь. Все будет в порядке.
— Чтоб не случилось, как с Ломоносовым. В «Красном лекаре» была помещена ломоносовская праправнучка-пионерка, а у нас…
— Я тут ни при чем. Надо было вам поручать такое ответственное дело рыжему Иванову! Пеняйте сами на себя.
— Что же вы принесете?
— Как что? Статья из Главнауки, у меня там связи не такие, как у Иванова. Биографию возьмем из Брокгауза. Но портрет будет замечательный. Все кинутся за портретом в тот же Брокгауз, а у меня будет нечто пооригинальнее. В «Международной книге» я высмотрел такую гравюрку!.. Только нужен аванс!.. Ну, иду за Ньютоном!
— А снимать Ньютона не будем? — спросил фотограф, появившийся к концу разговора.
Персицкий сделал знак предостережения, означавший: спокойствие, смотрите все, что я сейчас сделаю. Весь секретариат насторожился.
— Как? Вы до сих пор еще не сняли Ньютона?! — накинулся Персицкий на фотографа.
Фотограф на всякий случай стал отбрехиваться.
— Попробуйте вы его поймать, — гордо сказал он.
— Хороший фотограф поймал бы! — закричал Персицкий.
— Так что же, надо снимать или не надо?
— Конечно, надо! Поспешите! Там, наверное, сидят уже из всех редакций!
Фотограф взвалил на плечи аппарат и гремящий штатив.
— Он сейчас в «Госшвеймашине»[348]. Не забудьте — Ньютон, Исаак, отчества не помню. Снимите к юбилею. И пожалуйста — не за работой. Все у вас сидят за столом и читают бумажки. На ходу снимайте. Или в кругу семьи.
— Когда мне дадут заграничные пластинки, тогда и на ходу буду снимать. Ну, я пошел.
— Спешите! Уже шестой час!
Фотограф ушел снимать великого математика к его двухсотлетнему юбилею, а сотрудники стали заливаться на разные голоса.
В разгар веселья вошел Степа из «Науки и жизни». За ним плелась тучная гражданка.
— Слушайте, Персицкий! — сказал Степа. — К вам вот гражданка по делу пришла. Идите сюда, гражданка, этот товарищ вам все объяснит.
Степа, посмеиваясь, убежал.
— Ну? — спросил Персицкий. — Что скажете?
Мадам Грицацуева возвела на репортера томные глаза и молча сунула ему бумажку.
— Так, — сказал Персицкий, — … попал под лошадь… отделался легким испугом… В чем же дело?
— Адрес, — просительно молвила вдова, — нельзя ли адрес узнать?
— Чей адрес?
— О. Бендера.
— Откуда же я знаю?
— А вот товарищ говорил, что вы знаете.
— Ничего я не знаю. Обратитесь в адресный стол.
— А может, вы вспомните, товарищ? В желтых ботинках.
— Я сам в желтых ботинках. В Москве еще двести тысяч человек в желтых ботинках ходят. Может быть, вам нужно узнать их адреса? Тогда пожалуйста. Я брошу всякую работу и займусь этим делом. Через полгода вы будете знать все адреса. Я занят, гражданка.
Но вдова, которая почувствовала к Персицкому большое уважение, шла за ним по коридору и, стуча накрахмаленной нижней юбкой, повторяла свои просьбы.
«Сволочь Степа, — подумал Персицкий, — ну ничего, я на него напущу изобретателя вечного движения, он у меня попрыгает».
— Ну что я могу сделать? — раздраженно спросил Персицкий, останавливаясь перед вдовой. — Откуда я могу знать адрес гражданина О. Бендера? Что я, лошадь, которая на него наехала? Или извозчик, которого он на моих глазах ударил по спине?..
Вдова отвечала смутным рокотом, в котором можно было разобрать только «товарищ» и «очень вас».
