Новая власть нуждалась в сторонниках. Переживший унижение в Гадрумете Веспасиан без подсказки Ювенала понимал, что простой народ Рима, слишком бедный, чтобы разбираться в политике, будет приветствовать любого, кто даст ему хлеба и зрелищ. Прельстить римских сенаторов было труднее. Они так же легко могли чтить память приветливого высокорожденного Вителлия, как и Веспасиана, популярного в армии и заслужившего репутацию честного человека во время наместничества в Африке. На улицах Рима Веспасиан поощрял веселое шутовство. Он сам с удовольствием отпускал вызывавшие смех грубые мужские шутки — нередко на свой счет. В стенах дворца он развлекал непрерывный поток сенаторов и сам принимал приглашения на званые обеды. Веспасиан перенес резиденцию принцепса с Палатинского холма — орлиного гнезда Юлиев-Клавдиев — в Сады Саллюстия, завещанные Тиберию Саллюстием Криспом в 20 г. н. э. Здесь его двери были открыты для любого посетителя. Такой порядок напоминал сенаторскую практику времен Республики. Лейтмотивом пропагандистского наступления Флавиев была открытость и доступность. В то же время Веспасиан строго контролировал назначения на основные государственные должности, игнорируя представителей знатных родов в пользу тех, кто демонстрировал преданность и дружбу лично ему (необоснованная политика с его стороны). В 71 году, например, он, возможно, назначил Тиберия Юлия Александра сопрефектом преторианской гвардии вместе с Титом.[240] Сам он делил консульство с Титом семь раз (в 70,72, 74, 75, 76, 77 и 79 годах), используя эту должность в личных и династических целях. Политика семейственности проводилась Веспасианом намеренно и была больше чем простой мерой безопасности. Возрождение цензорства в 73 году позволило ему пересмотреть состав сената и заполнить вакансии собственными кандидатурами — шестьюдесятью девятью сенаторами, в том числе римлянами, италиками и провинциалами.[241] Светоний принимает то, что вполне могло быть своекорыстием, за крестовый поход за моральными ценностями, поскольку критерием Веспасиана для сенаторского звания служили заслуги, достоинство и высокая репутация. Эпоха первого Флавия напоминала времена Республики: высшие государственные магистратуры были средством получения личного авторитета или аукторитас, что городской буржуа Веспасиан не мог считать само собой разумеющимся.
Рим, в котором оказался Веспасиан, восторженно принятый после разграбления Флавиями Иерусалима, был частично очищен. Смертоносный кошмар, последовавший после завоевания Антония, развеялся. За ужасной гибелью Вителлия, отвратительным примером массовой злобы и бесчинства толпы, последовали безумные жестокости Флавиевых солдат и даже гражданских лиц: мародерство, массовая резня и неистовая жажда крови. До прибытия Антония в город предприимчивый брат Веспасиана, Сабин, погиб в пожаре храма Юпитера Капитолийского[242], когда порядок уступил место хаосу. Домициан (оставленный в Риме, пока шла Иудейская военная кампания), более удачливый, чем дядя, смог сбежать. Позже Домициан будет с радостью вспоминать это событие, как если бы, подобно знамениям Веспасиана, это бегство наделило его полубожественностью. Со временем он построит храм на месте своего спасения. В нем он поставил статую собственной фигуры, которую возносит Юпитер Охранитель. Портретные изображения в императорском Риме никогда не были нейтральными: тот факт, что Домициан представил себя в образе человека, бережно поддерживаемого богом, является тщеславным жестом, противоречащим сдержанности Флавиев, не говоря уже о способности Веспасиана посмеяться над собой. Пока на римских улицах царил страх, выживший Домициан, спасшийся благодаря вмешательству Юпитера Охранителя или каким-либо другим образом, наслаждался свободой на оргии пиров. Инфантильный, упрямый, испытывающий головокружение от неожиданно открывшейся перспективы, он принял солдатское провозглашение цезарем как представитель отца. Но он не был цезарем, «…законы не соблюдались, принцепс находился вдали от Рима», — пишет Тацит. Интеграция чудесного спасения Домициана из пожара и от рук вителлианцев в повествовании Флавиев временно останется незаконченной. Позднее это спасение станет краеугольным камнем личной мифологии этого несчастного императора.
