Тут же император изъявил желание видеть представленными ему "литовских женщин, которые умеют рожать таких бравых молодцов, мужественно сражавшихся под его энаменами в Германии, Пруссии, Италии, Испании, под палящими лучами Солнца Сирии и Палестины, в тени пирамид Египта и среди тропической природы Сан-Доминго"... О! маленький человек умел красно говорить... после всякого его красного словца поля и реки краснелись человеческою кровью. И теперь литовцы за это красное словцо сразу отдали ему бесповоротно и свою душу, и свою горячую кровь.
На женщин великий полководец смотрел специально с точки зрения поставки будущих рекрутов - и только. "Вон идет прелестная мать будущего солдата", - говорил он обыкновенно при виде хорошенькой девушки. Как, по его словам, "каждый солдат носит в своем ранце маршальский жезл", так каждая здоровая девушка носит за пазухой по малой мере полдюжины рекрутов. Поэтому он желал взглянуть на литовских женщин, из которых одни уже народили ему бравых солдат, а другие должны народить, если не ему, то крошечному наследнику, королю римскому и будущему императору Европы.
Ночью же развезли по городу повестки, которыми "приказывалось дамам явиться во дворец для представления императору". Панна Тизенгауз в своих "Воспоминаниях" говорит, что ей, тоже получившей такую любезную повестку, словно от мирового судьи или околоточного, сильно не понравилась эта форма приглашения, "напоминавшая обычаи гауптвахты", и она решила не ехать. Но отец ее, старый придворный короля Станислава, не удостоенный уже, при общем представлении Наполеону литовского дворянства, кивком великого императора за голубую ленту, благоразумно напомнил до-вушке, что ее поступок может быть дурно истолкован, что их семейство уже и без того считают в числе приверженцев России и потому косятся и на них и на других. Девушка согласилась, но на том только условии, что наденет свой фрейлинский шифр, пожалованный ей и некоторым другим литовским дамам императором Александром Павловичем во время последнего его пребывания в Вильне. Молодая графиня говорила при этом отцу, что при получении фрейлинского знака она хотя и не была нисколько этим обрадована, но теперь считала бесчестным не надеть его при таких обстоятельствах, какие им пришлось пережить: не надеть шифр перед Наполеоном - это значило или малодушно испугаться императора-пришельца, или оказать пренебрежение к своему законному императору в то именно время...ког,да он принужден был отступить перед своим противником.
Когда хорошенькая графиня явилась во дворец и дамы заметили на ней шифр, все пришло в смятение: шифр русской фрейлины во дворце великого Наполеона, идущего на Россию, - это вызов, бунт...
- Он скажет вам какую-нибудь колкость, милая графиня, - с ужасом шептали польки, уже знавшие бесцеремонность великого человека по Варшаве. О! вы не знаете, что это за человек... Это, это, пани... О! он скажет вам дерзость...
- А я ему отвечу, - храбро возразила хорошенькая графиня.
- О! тише, тише, милая графиня! - прикладывала к своим пухлым губам палец пани Абрамович, бойкая варшавянка из еврейского шляхетства, ловко владевшая и языком, и пером и потому служившая секретарем красавице Валевской в ее интимной переписке с Наполеоном. "О, дорогая пани! говорила, бывало, при этом пани Абрамович Валевской. - Вы прекрасно владеете языком, не хуже Сталь; но вы делаете орфографические ошибки от избытка чувств, а великий император не любит у других орфографических ошибок, хотя сам и делает их... Но ему позволительно все - он великий человек и законодатель: он может издать закон об орфографии, какой его величеству угодно..."
- О! не говорите этого, дорргогая гргафиня! - хрустела своим еврейским язычком пани Абрамович, останавливая храбрую фрейлину. - Здесь стены все слышат и пергедают ему...
Одна панна Тизенгауз оказалась с шифром - все остальные струсили.
К панне Тизенгауз испуганно подошел граф Косса-ковский, ее дядя. Он был бледен и стоял как на иголках.
- Ты очень дурно поступила, надев вот это, - шептал он дрожащим голосом. - Я отступаюсь от тебя - ты мне не племянница.
