- Однако пора по домам: служба кончилась, все расходятся... До свидания, почтеннейший Алексей Федо-рыч, заходите как-нибудь вечерком, всегда рад - и Глинка будет, и еще кое-кто из вашей братьи, сочинителей... Споем "Среди долины ровныя...".
И они вышли из собора. Но в церкви еще оставалось довольно народу. Это были те, которые пришли отслужить - кто благодарственный молебен, кто панихиду по усопшим, по убиенным. Последних было больше, чем первых. Тоскливые, убитые, иногда плачущие лица и черные платья с белыми, режущими глаз, обшивками говорили сами за себя. Особенно же резали глаза эти белые обшивки на двух крошках, на мальчике и девочке, беззаботно игравших около старой, тоже в черном, няни а нренаивно отвечавших на вопросы соболезновавших женщин в то время, как мать их, припав головой к холодному полу, исходила, по-видимому, тоской и слезами.
- По ком это, матушка, панихида? - спрашивают няню сердобольные бабы.
- По папе панихида, - весело отвечает девочка-крошка.
- Да, по родителе по ихнем, милая.
- Что ж, помре волею Божиею или убит?
- Папа пал на поле брани, - бойко, как по-заученному отвечает мальчик (слышал от кого-то).
- Ох, Господи! крошечки-то какие остались... Убит, стало быть...
- Нет, папа пал на поле чести, - бессознательно лепечет девочка (тоже слышала эту ужасную фразу).
Сердобольные бабы утирают слезы. А там, от аналоя возглашение: "Упокой, Господи, душу усопшего раба твоего, на брани убиенного болярина Александра, и сохрани ему вечную память..."
- Папа скоро приедет, - лепечет мальчик. "Вечная память - вечная память - ве-е-ечная..." - плачет хриплый голос церковника.
- За что же, Господи! О! - Это раздается напрасный стон с полу, напрасный протест.
Сердобольная баба махает рукой и, уткнувшись носом в платок, тоже напрасно надрывается.
А на другой стороне церкви идет благодарственный молебен. На коленях стоит девушка, тоже в черном, но без ужасных белых обшивок, этой безвременной седины сердца, седины, выступающей мгновенно, как она иногда выступает на волосах в минуты страшного, потрясающего горя. Девушка тихо молится. Серые, большие, крепкие глаза ее не отрываются от образа, изображающего женщин, молящихся при кресте. Из-под шляпки выбиваются золотисто-каштановые волосы, одна прядь которых неровно обрезана. Это она, молящаяся, в порыве тоски, провожая его на эту ужасную войну, не заметила за слезами, как отхватила для него ножницами, на память, целую пасму волос. Особенно страстно молилась она за обедней в то время, когда возглашали: "страждущих, плененных и о спасении их..."
- Плененных... плененных, Господи! - шептала девушка.
Тот, для которого она обрезала прядь волос, в плену... Он был взят в битве при Гутштадте, на глазах у друга своего, Панина, который тоже едва не попал в плен и, только благодаря какому-то храброму юноше Дурову, избежал смерти. А его взяли раненого, - под ним была лошадь убита. А прядь волос с ним, у него на груди.
- Плененных, Господи, помилуй, - шепчут уста, которые он поцеловал тогда в первый и последний раз, - но как поцеловал!
"И той бе самаряшш", - слышится голос священника.
- Господи, спаси его, - шепчет молящаяся, а лукавая память вносит сюда, в церковь, тот душный вечер, когда в тени сиреней и акации он, накануне выступления их эскадрона, в первый раз сказал, что любит ее, и целовал, так жарко целовал ее руки, только руки, а она не отнимала эти руки, похолодевшие от его жарких поцелуев...
- А теперь мир... он воротится... Господи! Господи! "Благодарение яко раби недостойнии приносим", - возглашается "благодарение" рядом с "вечною памятью" и стонами вдовы.
- Благодарю, благодарю Тебя, Господи.
Это благодарит девушка, боясь оглянуться туда, где не благодарят, а только рыдают.
Кончились панихиды с "вечную памятью". Кончились и благодарения. На паперти нищие грызутся из-за подачек вдов и сирот. Церковь опустела. Причетники считают вырученные пятаки, гривны, полтинники. Стоит ли, жить после этого!.. О, как хороша жизнь человеческая и как жалка и прискорбна она!..
Девушка, служившая благодарственный молебен, выйдя из Архангельского собора, остановилась в раздумье среди Кремлевской площади и, по-видимому, не знала, что ей предпринять. Глаза ее невольно остановились на Замоскворечье, и грандиозная картина города, всегда чаровавшая ее, не произвела теперь на нее никакого впечатления. Видно было, что другие образы теснились в ее душу, наполняли ее и не давали места для восприятия внешних впечатлений: в том состоянии, в каком находилась девушка, целый мир кажется пустыней. Недостает чего-то одного, а кажется, что весь мир отсутствует, солнце не светит, небо перестает быть голубым, близкие становятся чужими...
Девушка опомнилась, видимо, на что-то решилась и пошла из Кремля.
- Неужели и теперь ничего не будет? - машинально шептала она.
