Только теперь начинала догадываться Ирина, в чем дело. Яшка, наслушавшись у господ толков о революции, о том, что во Франции долго "царствовала революция", понял все это буквально и вообразил, что у французов действительно была "царица Революция" и что была она прежестокая царица, рубившая головы господам. Наполеон - "исчадие революции". Ясно, с Яшкиной точки зрения, что у "царицы Ривалюцыи" был сын; а как революцию и самого Наполеона, "задавившего революцию", называли господа "гидрой стоголовой", то понятно, что у Яшки "гидра" превратилась в "выдру".
- Ну, так задушимши таким манером мать свою, он, Наполеон, и пошел войной на нашего государя, значит, по злобе: зачем-де он укрыл у себя тех господ из французов, что бежали к нам от жестокости его матери и теперича у нас в России проживают - кто гувернером, кто гувернанткой, а кто на скрипке играет, али волосы завивает, как, к примеру, вот тот француз Како: он нашу барышню завивает да когти у нашей обезьяны обрезывает, - продолжал ораторствовать Яшка. - Так вот кто Наполеон, а то - антихрист! Антихрист после придет, при конце света, когда все звезды с неба упадут, а теперь вон их еще видимо-невидимо - в кои годы упадет, да и то плевая, махонькая...
Лавочник был окончательно поражен. Яшка торжествовал.
- Так ты говоришь, милый человек, у ево сто голов? - робко спрашивала баба.
- Сто, тетка.
- А как же на Кузнецком я видела в окне образину ево - там об одной голове.
- Врет, глаза отводит.
- Вот и отражайся с ним, коли у ево, у проклятого, сто голов, рассуждала баба.
- Так что ж, что сто! - выступил лавочник, желая восстановить свой авторитет, который Яшка сильно поколебал. - А у нас, знаешь, супротив ево ста голов что найдется?
- А что, родимый?
- Царской орел - вот что!
- А какой это, батюшка, царский орел?
- Али не видала? Ево везде пишут.
- Не видала, родимый.
- А об двух головах, матка.
- Видала, видала... Вон какой... Ишь ты...
- Этот, матка, постоит за себя. - И лавочник внушительно окинул глазами слушателей.
- А рази он живой? - недоумевающе вопрошала баба.
- А то как бы ты думала! Зачем бы ево тады и писать, коли б ево не было? А я служил в Питере в дворниках, так это дело подлинно знаю: солдат сказывал, что во дворце на карауле стоял. Этот самый орел, говорит, завсегда блюдет и царя, и Рассею - при ем царю и часовых не нужно. Орел этот самый, первое дело, никады не спит.
- Не спит? Как же это, милый человек?
- А сказано тебе по-русски: у ево две головы; коли это одна голова спит, тады другая не спит: стережет, значит, блюдет царя и Рассею.
- Так, так... А живет он где, родимый?
- Знамо, во дворце, и кормют ево енаралы с царского стола.
- А летает он по Питеру?
- Что ты! как можно! Он над престолом сидеть дол-жон, - начал снова удерживать свою позицию Яшка. - А ты видал, как ево пишут?
- Видал... Ну, так что ж?
- А как же ему сидеть, коли у ево ноги заняты: в одной ноге он держит ядро золотое щ крестом, а в другой - архирейский жезл... Как же ему, значит, сидеть?
Но в это время послышался вдали женский голос: "Яша! Яков Ильич! идите к барышне, беспременно требует..." И Яков Ильич должен был прекратить ученый и политический диспут, столь заинтересовавший Иришу.
Долго потом она бродила по тенистому садику, переживая впечатления сегодняшнего утра, которые связывались с воспоминаниями впечатлений более глубоких, - когда она в первый раз испытывала то, что оставило неизгладимый след в ее жизни.
