- Ты уж завтракал... репу и хлеб с маслом, - говорит обиженный Срулик.
Панич тут же в сарае садится на опрокинутую кадку и ест "картофель в мундире", очищая его руками, а маленький Срулик держит солонку, куда панич и макает картофелем. Алкид, перебалованный конь, подходит к миске, нюхает картофель и фыркает.
- А! горячо - не суйся...
На дворе послышался топот конских копыт и бряцанье сабли. Алкид насторожил уши и вытянул свою гибкую шею, чтобы рассмо7реть - каких ему товарищей Бог послал.
У Дурова почему-то стукнуло сердце. Мысль ее разом и заодно с сердцем мгновенно успела сообразить, что это посещение не ординарное: не так стучат копыта, не так стучит ее сердце... А оно отгадчивое, чуткое... Она выглянула из сарая, и в одно мгновение лицо ее залила краска: она узнала Грекова и при этом разом и обрадовалась его приезду и испугалась, шибко испугалась. Но, увидав лицо приезжего, усталое и грустное, она уже окончательно почувствовала, что ею овладел бесконечный страх.
Зато у Грекова при виде ее по лицу пробежало радостное, но такое мимолетное выражение, что только глаза матери или глаза любящей женщины могли уловить это что-то неуловимо..!.
- Здравствуйте, Дуров, - сказал он, протягивая ей РУку.
- Здравствуйте, - застенчиво отвечала девушка, которая чувствовала, что Греков в первый раз как-то особенно пожал ей руку, а она в первый раз почувствовала при виде его девическую стыдливость и смущение.
- Як вам по делу... (Греков сделал ударение на вам.)
- Ко мне? а не по службе?
- Нет, только к вам... и по важному делу.
"Он знает, кто я", - промелькнуло в уме девушки: по его лицу, по глазам она это узнала, она ощутила это, между тем как прежде не ощущала...
Евреята окружили их и заглядывали в глаза то тому, то другому. Избалованный Алкид тоже старался было выбраться из сарая к дорогим гостям, да недоуздок придерживал, а хотелось бы обнюхать земляков...
Греков хотел что-то сказать, но посмотрел на евреят и остановился. Дуровой женское сердце подсказало, что евреята тут лишние.
- Дети, - сказала она, - позовите сейчас же Салаз-кина взять лошадей у офицера.
Евреята побежали, оставив Дурову и приезжего вдвоем. Девушка испуганно ждала...
- Нам надо поговорить по секрету - не здесь, где-нибудь в другом месте... Дело очень важное, - скороговоркою проговорил Греков. - Куда бы?
- Можно в рощу, к реке...
В это время в воротах показался улан с вязанкой сена.
- Возьми, братец, хорошенько выводи коней... С Витебска они не отдыхали и не ели, - ты кавалерист, знаешь, что надо, - сказал Греков пришедшему улану.
- Слушаю, ваше благородие, - отвечал улан.
- Да смотри не напои...
- Как можно! али впервой!
Забежав к себе в избенку, чтобы взять фуражку и подвязать саблю, Дурова растерянно упала на колени, но не знала, о чем молиться... "Папа! папа! помолись ты обо мне".
Через минуту она вышла бледная, но старалась казаться покойною. Греков нетерпеливо ждал ее.
- Пойдемте, - сказал он, - время не терпит... Для вас оно особенно дорого.
- Ради Бога! что же такое? Скажите!
Они уже были на улице, где беспрестанно попадались солдаты - кто вел лошадь на водопой или с водопоя, кто нес сено, кто просто почесывался на солнце от нечего делать. Там играли в свайку, и один ловкий игрок вызывал всеобщие восторги солдатиков: всякий раз свайка попадала в кольцо и уходила в землю по самую головку.
Тут и гусар Пилипенко с своей неразлучной Жучкой.
Собачонка, совсем оправившаяся от раны, стоит перед Пилипенком на задних лапках, с кусочком булки на носу. Много бедной Жучке нужно усилий и ловкости, чтобы держаться прямо и не уронить драгоценного куска. Она не сводит глаз с своего повелителя, а у Пияипенко на лице восторг и нежность.
- Аз, буки, веди, глагол, добро... есть! - говорит он быстро, и кусок искусно переходит в рот Жучке.
Собачка опять поднимается на лапки. Пилипенко опять кладет ей на нос кусочек хлеба.
- Слушать команды! - Аз - буки - веди - глаголь - добро - живети земля - иже - и - како - люди - мыслете...
А бедная собачонка ждет, дрожит - когда же будет это проклятое "есть", когда можно сглотнуть кусочек... куда оно запропастилось... не пропустила ли она его, не обслушалась ли... А Пилипенко продолжает:
- Наш - он - покой - рцы - слово - твердо...
- Говорите же, не мучьте меня! - умоляет Дурова, когда они отошли на порядочное расстояние от солдат...
- В штаб главнокомандующего получена бумага насчет вас, - отвечал Греков тихо.
- Насчет меня!.. От кого же?.. От отца?
- Нет, по высочайшему повелению - от государя...
- Государь...
Девушка остановилась. Она не могла продолжать, не могла и идти дальше: у нее дрожали ноги.
- Государь требует вас в Петербург... желает видеть вас...
- Меня видеть... как же это?.. за что? я...
- Это неслыханная честь... Юнкера требуют на глаза государя... Разве мало юнкеров?
Греков замялся. Он хотел видеть глаза своего собеседника, но они упорно глядели в землю.
