Если ты отказываешься бросить все свои дела и выполнить очередное поручение отчима, это называется наглостью. «Меня достала твоя наглость», — говорит он, или: «Хватит с меня твоей наглости». Худощавый, в очках в тонкой оправе, он какой-то хрупкий на вид, но ни его субтильность, ни манера говорить, будто гангстер из старых голливудских фильмов, не уменьшают страха, который он у тебя вызывает. Пару раз он давал тебе затрещины, а недавно поругался с твоим отцом, который за тобой приехал. Он повалил отца на землю, схватил камень размером с футбольный мяч и замахнулся, будто хотел размозжить голову. Но потом отбросил камень в сторону и рассмеялся. Еще много лет, думая об отце, ты неизменно будешь видеть, как он лежит на траве, трусливо прикрывая голову руками, стараясь защититься от рокового удара. Ты считаешь дни, оставшиеся до шестнадцатилетия, так как неизвестно почему решил, что именно в этом возрасте сможешь вызвать отчима на бой.
В половине первого ты слышишь, как внизу скрипит и захлопывается входная дверь, а уже в следующий момент заводится садовый измельчитель. Он жужжит, словно огромный шершень. Отчим опять делает мульчу — удобрение, которое он, похоже, ценит больше еды и денег. Теперь можно спокойно выбраться из постели.
Ты идешь на кухню и готовишь себе большую порцию хлопьев с молоком. Берешь чашку и идешь в спальню матери с отчимом, где стоит единственный в доме телевизор.
По одному из молодежных каналов как раз показывают твой любимый сериал «Я мечтаю о Джинни». Главная героиня недовольна, потому что друзья майора Нельсона в качестве подарка на помолвку натащили к ней в дом творений какого-то полоумного гения — безобразные статуэтки, издающие утробное бульканье. Живот Барбары Иден невероятно волнует тебя, и ты лезешь к себе в трусы. В тот же миг ты слышишь, как смолкает измельчитель, выключаешь телевизор, бежишь на кухню и садишься за стол.
Входит отчим, внося с собой свежий запах овощей. На его блестящие руки и грудь налипли ошметки коры и листьев.
— Как здоровье? Лучше? — спрашивает он.
— Не совсем, — отвечаешь ты.
Он шлепает грубую руку тебе на лоб. От нее вкусно пахнет бензином.
— Что-то не чувствую жара.
— У меня только живот болит.
— Тошнит?
— Нет, — признаешься ты.
— Ты бы не пил молоко, если бы разболелся по-настоящему. А раз пьешь, значит, тебе все-таки лучше.
Ты плохо понимаешь, при чем тут молоко, но тебе не хочется спорить.
— У меня болит голова. Вот и решил что-нибудь съесть.
Он недоверчиво улыбается и хмыкает. В своих детских обманах ты обычно заходишь далеко, рассчитывая, что у взрослых есть дела поважнее, чем ловить мальчишку на вранье. Однако отчиму явно хватает свободного времени, чтобы обдумывать и подвергать сомнению все твои слова. Он готов несколько дней собирать доказательства того, что следы зубов на ручке, которую ты якобы не грыз, принадлежат именно тебе.
Твоя ненависть к отчиму упорна и безгранична, но это только потому, что твой мирок еще мал и ты приписываешь отчиму слишком большую роль в твоей жизни. То, что отчим питает к тебе такую же стойкую и неумолимую неприязнь, как и ты к нему, лишь доказывает, что твоя мать вышла замуж за мелочного и злобного ребенка.
— Тебе надо подышать свежим воздухом. Сходи-ка принеси почту, — говорит отчим.
Это нечестно. До почтового ящика минут пятнадцать ходьбы по избитой колдобинами гравийной дороге, а ведь, насколько отчиму известно, ты болен.
— Зачем? Мама заберет, когда поедет домой обедать.
— Давай-давай, — говорит он. — Свежий воздух пойдет тебе на пользу.
— Вообще-то у меня еще немного кружится голова.
— Готов поспорить на тройную порцию мороженого, что ты выживешь.
Ты отправляешься в путь босиком. Изрытая кротовыми норками лужайка под ногами кажется плюшевой. Стоит жаркий осенний день. Небо такое чистое, что деревья выглядят ненастоящими, словно бутафорский телевизионный реквизит на фоне голубой ширмы. Летние мозоли у тебя на подошвах уже сошли, и по колючему гравию дорожки ты шагаешь, чуть подпрыгивая и растопырив локти, как птица, которая собирается взлететь. Тебе больно идти, и ты винишь в этом отчима, а потому через каждую пару шагов поднимаешь горсть гравия и бросаешь в лес, надеясь, что возмещение этих потерь обойдется ему в немалую сумму.
