– Открывай! – закричал Эдди. – Я иду с тобой! Ты что, не понимаешь? Я иду с тобой! Это не значит, что я не вернусь. Может, и вернусь. То есть скорей всего вернусь. Настолько-то, я думаю, я перед тобой в долгу. Ты со мной всю дорогу играл по-честному, не думай, что я этого не понимаю. Но пока ты будешь раздобывать эту теневую крошку или как ее там, я найду ближайшее кафе-гриль «Объедение», и пусть они мне упакуют на вынос. Я думаю, для начала мне хватит семейной упаковки на тридцать порций.
– Ты останешься здесь.
– Ты что думаешь, я шучу? – Голос Эдди стал пронзительным, вот-вот сорвется. Стрелку показалось, что он видит, как Эдди заглядывает в бездонный омут своего проклятия. Эдди большим пальцем взвел старинный курок револьвера. Как только рассвело и начался отлив, ветер улегся, и щелчок взведенного курка прозвучал очень отчетливо. – Так ты проверь.
– Пожалуй, проверю, – сказал стрелок.
– Я тебя пристрелю! – взвизгнул Эдди.
– Ка, – невозмутимо ответил стрелок и повернулся к двери. Он потянулся к дверной ручке, а сердце его напряженно ждало, хотело узнать, останется ли он жив или умрет.
Ка.
Если убрать из высказывания Адлера научную терминологию, оно сведется к следующему: идеальный шизофреник – если таковой вообще существует – это человек, который не только не подозревает о своей второй личности (о своих других личностях), но и вообще не подозревает, что у него в жизни что-то неладно.
Адлеру следовало бы познакомиться с Деттой Уокер и Одеттой Холмс.
– …последний стрелок, – говорил Эндрю.
Он говорил уже довольно давно, но Эндрю всегда что-нибудь говорил, и Одетта обычно просто позволяла его болтовне стекать по ее сознанию, как под душем позволяешь теплой воде стекать по твоим волосам и лицу. Но эти слова не просто привлекли ее внимание, они зацепили его, как колючка.
– Как вы сказали?
– Да просто была такая заметка в газете, – ответил Эндрю. – Кто ее написал – не знаю. Не обратил внимания. Кто-то из политиков. Вы-то, наверно, эту фамилию узнали бы, мисс Холмс. Я его любил, и в тот вечер, когда его выбрали, я плакал…
Она улыбнулась: эти слова невольно растрогали ее. Эндрю говорил, что он не виноват, что непрерывно болтает, он не может остановиться, это из него лезет его ирландское происхождение; и большей частью это были пустые разговоры – кудахтанье и чириканье о родственниках и друзьях Эндрю, с которыми ей никогда не придется сталкиваться, незрелые политические взгляды, нелепые научные рассуждения, почерпнутые из множества нелепых источников (кроме прочего, Эндрю твердо верил в летающие тарелки, которые называл «НЛО») – но это ее растрогало, потому что она тоже плакала в тот вечер, когда он был избран.
– Но я не плакал, когда этот сукин сын – извиняюсь за выражение, мисс Холмс – когда этот сукин сын Освальд его застрелил, и до сих пор не плакал ни разу, а уж прошло… сколько ж это, два месяца?
«Три месяца и два дня», – подумала она.
– Да, наверное, что-то около того.
Эндрю кивнул.
– А вчера я прочитал эту самую заметку – вроде бы в «Дейли Ньюз», что ли – про то, как Джонсон, наверно, очень неплохо справится, но только это уж будет не то. Там было написано, что Америка увидела уход последнего в мире стрелка.
– Я вовсе не считаю, что Джон Кеннеди был последним стрелком, – сказала Одетта Холмс, и если тон у нее был резче, чем тот, который Эндрю привык слышать (а так, наверно, и было, потому что она увидела в зеркальце заднего вида, как он изумленно – а вернее, испуганно – моргнул), то лишь потому, что ее это тоже растрогало. Нелепо, но факт. Эта фраза – «Америка увидела уход последнего в мире стрелка» – глубоко затронула ее сознание. Это была некрасивая фраза, это была неправда – Джон Кеннеди был миротворцем, а не субъектом типа Малыша Билли, который чуть что хватается за кобуру, такое было скорее в стиле Голдуотера – но все равно, у нее от этой фразы почему-то перехватывало горло.
– Ну, вот, и этот мужик там пишет, что в мире всегда будет вдоволь любителей пострелять, – продолжал Эндрю, нервно поглядывая на нее в зеркало заднего вида. – Во-первых, он назвал Джека Руби, и Кастро, и этого типа с Гаити…
– Дювалье, – сказала она. – Папа Док.
– Ага, его и братьев Дьем…
– Братьев Дьем уже нет в живых.
– Ну, он пишет, что Джек Кеннеди – совсем другое дело, вот и все. Он пишет, что он брался за оружие, но только тогда, когда это было нужно ради кого-то слабого, и только, если больше ничего сделать было нельзя. Он пишет, что у Кеннеди хватало мозгов, чтобы понимать, что иногда разговорами делу не поможешь. Он пишет – Кеннеди знал, что ежли у пса с пасти пена идет, так его приходится пристрелить.
Он продолжал опасливо смотреть на нее.
– И потом, я ж это только в газете прочитал.
А лимузин уже бесшумно скользил по Пятой авеню, направляясь к Западному входу в Центральный Парк, и эмблема «Кадиллака» на конце капота рассекала ледяной февральский воздух.
– Да, – мягко сказала Одетта, и взгляд Эндрю стал чуть спокойнее. – Я понимаю. Не согласна, но понимаю.
