– Дайте этому побольше шансов. Такое вот условие.
– Дать побольше шансов чему? – В голосе Одетты звучало легкое изумление. Возможно, от подобной нотки в голосе у кого-нибудь другого, Эдди почувствовал бы, что получил по макушке и ощетинился бы, но с Одеттой дело обстояло иначе. В ее устах это не звучало обидно. От нее, думал Эдди, не страшно услышать что угодно.
– Есть и третий вариант. Все это происходит на самом деле. То есть… – Эдди откашлялся. – Я не слишком силен во всякой философской дряни, или в этой… ну, знаете… метаморфозике или как там эта чертовня называется…
– Вы имеете в виду метафизику?
– Может быть. Не знаю. Наверное. Зато я знаю: нельзя зацикливаться на том, что не веришь собственным чувствам. Да что там, если ваше соображение, будто все это сон, верно…
– Я не говорила сон…
– Что бы вы ни говорили, сводится все к одному, правда? К ложной реальности.
Если секундой раньше в голосе Одетты и звучала еле различимая снисходительность, теперь она исчезла.
– Возможно, Эдди, философия с метафизикой – не ваша епархия, но в школе, должно быть, вы были страшным спорщиком.
– Отродясь не состоял в дискуссионном клубе. Это для голубых, страхолюдин да ботанов. Вроде шахматного кружка. Как понять – епархия? С чем это едят?
– Ничего особенного. То, в чем хорошо разбираешься. Лучше вы мне объясните. Что такое голубые?
Эдди некоторое время смотрел на нее, потом пожал плечами.
– Гомики. Петухи. Неважно. Обмениваться словечками можно до вечера – толку-то что? Я другое пытаюсь сказать: если все это сон, он может быть моим, а не вашим. Может, вы – плод моего воображения.
Улыбка Одетты дрогнула.
– Вы… вас не били по голове.
– Вас тоже никто не бил.
Теперь улыбка Одетты окончательно исчезла. Она довольно резко поправила:
– Никто, кого бы я запомнила.
– То же самое со мной! – сказал он. – Вы сказали, в Оксфорде народ грубый. Что ж, ребята с таможни тоже не то чтоб лучились радостью, когда не нашли марафет, который искали. Может, один из них засветил мне по башке рукояткой своей дуры, и лежу я сейчас в камере, в Бельвю, и вижу во сне вас с Роландом, покамест они пишут рапорты – объясняют, как во время допроса я повел себя агрессивно и пришлось меня утихомирить.
– Это не одно и то же.
– Почему? Потому, что вы – вся из себя интеллигентная чернокожая дама-общественница, а я – просто ширяла с нью-йоркской окраины? – Все это Эдди высказал с усмешкой, намереваясь добродушно высмеять Одетту, но та вспылила:
– Мне бы хотелось, чтобы вы прекратили называть меня черной!
Эдди вздохнул.
– Ладно, но к этому все равно привыкнут.
– Как ни крути, а вам следовало посещать дискуссионный клуб.
– Блядь, – сказал Эдди, и Одетта так повела глазами, что он опять невольно осознал: разница между ними не только в цвете кожи, она гораздо значительнее – они обращались друг к другу каждый со своего отдельного острова, океаном между которыми было время. Ну да ладно. Слово привлекло ее внимание. – Я не хочу с вами спорить. Я хочу, чтобы вы очнулись и осознали, что не спите, вот и все.
– Я могла бы действовать согласно диктату вашего третьего варианта – по крайней мере, временно, до тех пор, пока продолжает существовать такое… такое положение вещей… если бы не одно «но»: между тем, что произошло с вами, и тем, что случилось со мной, существует коренное отличие. Такое существенное, такое большое, что вы его не видите.
– Ну так покажите его мне.
– В вашем сознании нет разрывов. В моем – есть, и очень большой.
– Не понимаю.
– Я хочу сказать, что вы можете отчитаться за каждый прожитый миг, – сказала Одетта. – Ваш рассказ последовательно переходит от момента к моменту: самолет, внезапное вторжение этого… этого… его…
Она с явной неприязнью мотнула головой в сторону холмов.
– Припрятыванье наркотика, полицейские, взявшие вас под стражу, все прочее. История фантастичная, но в ней нет недостающих звеньев. Что касается меня, я вернулась из Оксфорда. Эндрю, мой шофер, встретил меня и отвез домой. Я приняла ванну и хотела выспаться: начиналась страшная мигрень, а единственное средство от действительно сильных мигреней – это сон. Но до полуночи оставалось совсем немного, и я подумала, что сначала посмотрю новости. Некоторых из нас отпустили, но, когда мы уезжали, большинство оставалось в кутузке. Мне хотелось выяснить, не пересмотрены ли их дела. Я вытерлась, надела халат и пошла в гостиную. Включила телевизор, программу новостей. Диктор принялся рассказывать о речи, которую только что произнес Хрущев по поводу американских советников во Вьетнаме. Он сказал: «Мы получили кинорепортаж из…» и исчез, и оказалось, что я качу по этому берегу. Вы говорите, будто видели меня сквозь этакую волшебную дверь, которая сейчас исчезла, – видели в Мэйси, где я воровала грошовые побрякушки. Уже достаточно абсурдно, но, даже будь это так, я сумела бы найти для кражи что-нибудь получше фальшивых драгоценностей. Я не ношу бижутерию.
– Лучше посмотрите еще разок на свои руки, Одетта, – спокойно сказал Эдди.
