— Послушай... — это был Шеф, и по его тону я поняла, что он тоже едва сдерживается.
— Не буду я тебя слушать! — Оскар подался назад, собираясь выйти, и я дернулась в сторону.
— ОСКАР!
Такого я не слышала никогда. Я понимала, что это был Шеф, просто наш таинственный и молоденький Шеф, но разум вдруг оставил меня. Мне захотелось упасть на колени, закрыть голову руками и вжаться в угол — лишь бы меня не тронули. Исполнить любой приказ, все, что угодно — лишь бы меня не тронули. Голос звучал не у меня в ушах, а прямо в голове, прямо в мозгу он наводил свои порядки и давал понять, кто будет командовать...
Меня трясло... Кое-как я совладала с собой и подползла к двери, радуясь, что никого нет и коридоры пусты.
Оскар стоял, склонив голову. Просто склонив голову и тяжело дыша. Я в очередной раз поразилась его силе и самообладанию.
— Как скажешь, Шефе...
Тут у Шефа зазвонил телефон, и разговор оборвался. Оскар бросил на начальство последний злой взгляд и развернулся к двери. Я, кое-как подобрав рюкзак, в котором всегда лежала смена одежды для тренировки, бросилась в сторону, к черному ходу, меньше всего желая попасться под горячую руку злой пантере.
— А теперь самое сложное: частичное превращение. Сложность в том, что тебе нельзя дать своему телу превратиться полностью...
Я слушала ее вполуха. Мне надоело все: ее тон, ее голос, ее манера ходить вокруг меня в тени, пока я стояла на свету — совсем как Тайлер Дерден из «Бойцовского Клуба». Может быть, она себя им и воображала? Этакой избранной, тренирующей неопытного новичка и наставляющей ее на путь истинный? Так вот хрен ей, я сама из себя сделаю что угодно, и ей тут будет не за что говорить спасибо!
Наверное, она поняла, что со мной что-то неладно, когда я начала превращаться еще во время ее речи. Основной принцип понятен: надо успеть найти точку гармонии и остановиться, не дав, однако, телу полностью вернуться в исходную позицию. Легко сказать — трудно сделать. Как успокоиться, когда внутри все ревет и гудит от ярости, будто в груди кто-то развел гигантский костер?!
— Это станет твоим базовым превращением, мы называем это «10%» — примерно столько получаемая форма занимает от общего конечного облика...
Успокоиться... Успокоиться... Небо, бескрайнее ночное небо, где нет ничего и никого — только я.
Острая боль прорвала спину, и я поморщилась. Совсем недавно я бы вскрикнула, но каждодневные превращения сделали свое дело — ощущения притупились. Так бывает, если постоянно делать уколы: сначала сама мысль о шприце повергает в обморок, а потом ты уже болтаешь с медсестрой о погоде.
Я разрешила себе сделать несколько рефлекторных взмахов и поднялась на метр над полом.
— Хорошо. Подожди еще немного, что проявится следующим — и постарайся остановиться.
Ха. А если я не хочу останавливаться? Если я хочу превратиться полностью и разнести здесь все к чертям собачьим?
— Почему ты никогда не превращаешься? — крикнула я ей, стараясь вложить в интонацию все, что чувствовала. Вопрос должен был прозвучать как вызов.
— Не вижу необходимости.
Она говорила спокойно, но за эти месяцы я уже неплохо ее изучила. Ее ноздри чуть дрогнули, а руки легли на грудь — я попала в цель, она тоже начала заводиться.
— А что ты назовешь необходимостью? — я все еще держалась над полом, постепенно поднимаясь все выше и прислушиваясь к своему телу. Судя по тяжести в запястьях, у меня начали прорезаться когти.
Она молчала и хмуро смотрела на меня, чуть подняв голову.
— Чего ты хочешь, Черна?
Я фыркнула. Получилось ненатурально и почти истерично.
— Чего ты добиваешься?
Интересно, сколько занимает ее трансформация? Моя теперь длится около пяти минут, ее наверное, минуты полторы-две...
Я не глядя стукнула кулаков по стене. Посыпалась штукатурка. Удар по лампе погрузил зал в темноту, но я продолжала видеть, и она, я знала, тоже. Пусть очертания, но все же. Крылья держали меня вверху, и я чувствовала во всем теле нехорошее, недоброе веселье. Мне надоело жить по ее команде. Надоело сдерживаться — за это время я стала значительно сильнее, и мне ничего не стоило разнести весь это зал по щепкам. Мне надоели рамки.
Внизу что-то происходило. Я не могла точно сказать что, но ее силуэт, до этого четкий и ясный, расплылся, а скрежет, видимо, означал изменения строения скелета. На мгновение мне стало страшно — я никогда не дралась и не знала толком, что такое боль — но азарт оказался сильнее. Я почти почувствовала, как разум оставляет меня, уступая место слепой жадной злости.
Снизу донеслось рычание. Конечно, это было совсем не то, что я слышала от Оскара, когда хотелось присесть и закрыть голову руками, но оно было совсем не такое безобидное, как я думала. Что-то внизу распрямилось во весь рост — около двух метров, чуть больше. Я выставила вперед руки с уже оформившимися когтями, оскалила клыки и ринулась вниз.