– Депрессия – понятие клиническое, – сказал он. – Что-нибудь еще? Лихорадка?
– Температуру я не мерил. – Я снова вспомнил поведение Петермана сегодня утром и добавил:
– Отказывается от еды.
Этим сообщением я просто осчастливил Гуггенхейма.
– Депрессия, лихорадка, анорексия, – заявил он, – классические симптомы. – Он взглянул на Лиззи, Куиппа и меня. – Почему бы вам не погулять? Часок. Я не обещаю, но, возможно, тогда я смогу вам что-то сказать. Тут есть мощные микроскопы, мы их используем для исследования организмов на грани видимости. Короче, дайте мне час.
Мы послушно удалились, оставив халаты в вестибюле. Куипп отвез нас к себе домой, где, несмотря на чисто мужскую и книжную обстановку, явно чувствовалось присутствие Лиззи. Однако выражение ее лица заставило меня воздержаться от комментариев. Она сварила кофе. Куипп взял свою чашку и привычно пробормотал слова благодарности.
– Как там мой малыш “Робинсон”? – спросила Лиззи. – Все на том же место?
– Погрузчик будет в понедельник.
– Скажи им, пусть там поосторожнее.
– Упакую его в вату.
– Им придется снимать винт...
Мы с удовольствием выпили черный крепкий кофе.
Я позвонил Изабель. Все в порядке, доложила она.
– Что такое этот Фонд Макферсона? – спросил я Куиппа.
– Меценат-шотландец, – коротко ответил Куипп. – Есть еще маленькая университетская стипендия его имени. Также и государственная субсидия. В лаборатории два великолепных электронных микроскопа, и в настоящее время при них два местных гения, с одним из них вы познакомились. Они проводят свои исследования, и люди в ужасных местах перестают умирать от ужасных болезней. – Он допил кофе. – Гуггенхейм специализируется на векторах Ehrlichiae.
– Не знаю этого языка, – сказал я.
– Ага. Тогда вы не поймете, почему он так заинтересовался, когда я спросил про клещей на лошадях. Есть вероятность, что вы поможете ему разрешить некую загадку. Ничто иное не оторвало бы его от матча по регби.
– А что это за ерлик... как вы там сказали?
– Ehrlichiae? Это, – проговорил он с легкой усмешкой, – плеоморфные организмы, которые находятся в симбиозе с антроподами и ими же переносятся. В общих чертах.
– Куипп! – воскликнула Лиззи. Он сдался.
– Это такие паразиты, которые переносятся клещами. Наиболее известные опасны для собак и скота. Гуггенхейм изучал Ehrlichiae на лошадях еще в Америке. Сам вам об этом расскажет. Единственное, что я знаю, так это то, что он имеет в виду новую болезнь, появившуюся только в середине восьмидесятых.
– Новую болезнь? – удивился я.
– Природа изобретательна, – заметил Куипп. – Жизнь не стоит на месте. Болезни приходят и уходят. Вот и СПИД – новая болезнь. А на подходе может быть что-нибудь и еще более страшное.
– Просто дрожь пробирает, – нахмурясь, сказала Лиззи.
– Лиз, радость моя, ты-то знаешь, что это возможно. – Он взглянул на меня. – У Гуггенхейма имеется теория, что динозавры вымерли не в результате природных катаклизмов, а из-за переносимых клещами рикетсияподобных патогенов. Это, чтоб вам было понятнее, паразитические микроорганизмы, вызывающие лихорадку вроде тифа. Гуггенхейм полагает, что и клещи, и паразиты вымерли вместе с хозяевами, не оставив следа.
– А можно перевозить эти, как их, патогены в жидкости для транспортировки вирусов? – поинтересовался я. – Той, что была в стеклянных пробирках?
Он сначала недоуменно посмотрел на меня, потом решительно покачал головой.
– Нет. Невозможно. Ehrlichiae не вирусы. Насколько мне известно, они вообще не могут жить ни в какой-либо среде, ни на культуре, что и затрудняет исследования. Нет. Что бы там ни было в ваших пробирках, это определенно не попало туда с клещей.
– Чем дальше в лес, тем больше дров, – заметил я огорченно.
– Лиззи – астрофизик, – сказал он, – слушает шорохи Вселенной с самого начала мироздания, а Гуггенхейм разглядывает элементарных паразитов, что можно сделать, только увеличив их в миллионы раз в электронном пучке. Пытаемся разглядеть внешние и внутренние глубины с помощью нашего слабого интеллекта и разгадать непостижимые тайны. – Он улыбнулся, как бы признавая свою ограниченность. – Смиренная правда в том, что, несмотря на все наши открытия, мы все еще на грани познания.
– Но с практической точки зрения, – заметил я, – все, что нам требуется, так это знать, что с помощью мышьяка можно вылечить сифилис.
– Вы не ученый, – укорил он меня. – Нужны такие, как Гуггенхейм, чтобы узнать, что мышьяк лечит сифилис.
– Что правда, то правда, – признал я. Лиззи одобрительно похлопала меня по плечу.
– Полагаю, вам неизвестно, – сказал Куипп, – что именно Эрлих, именем которого и названы Ehrlichiae, впервые доказал, что синтетический мышьяк лечит сифилис?
– Нет, – поразился я. – Никогда не слышал об Эрлихе.
– Немецкий ученый, нобелевский лауреат, основатель иммунологии, родоначальник химиотерапии. Умер в 1915 году. Надо о нем помнить.
В 1915 году, подумал я, Поммерн выиграл дерби. То было во время войны. Неисповедимы пути Господни.
Час спустя Куипп снова привез нас в Фонд Макферсона, где мы нашли бледного и дрожащего от возбуждения Гуггенхейма.
