Тундра… Вы были в тундре? Как же мне рассказать о ней, чтобы вы её почувствовали, увидели? Я мог бы, конечно, назвать её прекрасной, величественной, суровой. Бывает она и страшной…
Тундра…
В ясный весенний день небо над ней светло-голубое, чистое. Куда ни посмотришь — кругом снег, снег, снег. Белый, как лебединое крыло. А на восходе огромного северного солнца снег сверкает, как драгоценные камни, переливается — изумрудный, лиловый, розовый.
Начинается день, и снег синеет, как небо.
Зимой, когда солнца нет, снег серый, словно дым, пепельный.
Тундра…
Куда ни глянешь — снег, снег, снег… Едешь день, едешь два, десять, двадцать дней, и нет ей конца и края. Едешь сегодня, как вчера, кругом — снег, снег, снег…
Снег и небо, небо и снег.
Словно нигде не шумит тайга, не светятся города, не встречаются люди.
Летящий ветер, восточный ветер… Поднимешь голову — снег, снег, и над ним тяжёлые, наползающие друг на друга тучи…
Тундра…
Ветер уже начинал понемножку тормошить, расшевеливать снега.
— Хэй! — крикнул на своих оленей старый Байбаас.
Головной олень рванулся вперёд. Из-под копыт в нарту полетели комья снега.
Ветер всё усиливался. И вот закружилась, завертелась снежная пыль. Небо исчезло. А Байбаас спокоен, он едет и поёт свою песню:
«Слушай, тундра. Говорят, Байбаасу шестьдесят лет. Верно, тундра, мне шестьдесят лет. Говорят, стар Байбаас. Нет, я не стар, тундра».
Он поёт и вспоминает собрание колхозников, вспоминает, как предлагают молодому Эрбэхтэю соревноваться с ним. А Эрбэхтэй даже рукой махнул: как можно соревноваться со стариком? Ой как обиделся Байбаас! Но смолчал. Хвастливый парень Эрбэхтэй, но из него выйдет хороший охотник. А пока пусть болтает. Совсем молодой парень. Стариком назвал! Какой же Байбаас старик? Шестьдесят лет — это разве для охотника много? Вот только в начале зимы ему не повезло. А они думают, что Байбаас уже не может промышлять. Ну что ж, пусть думают. Байбаас им докажет. Ты ведь это знаешь, тундра…
Неба не видно, а Байбаас едет, едет и поёт.
Уже в нарте семь песцов — большие песцы, хорошие. Умеет ставить Байбаас капканы. Ты шуми, тундра, всю ночь шуми. А потом хватит. Надо Байбаасу другие капканы посмотреть, а то волки смотреть капканы будут — от песцов только клочья останутся. Волков много стало, стрелять их надо; а в колхозе вертолёта ждут, с вертолёта стрелять хотят. Не летит вертолёт. Раньше и так волков били, а теперь сидят сложа руки. Молодые, ленивые.
Тундра шумит.
Байбаас едет и поёт:
«Скоро охотничья избушка, тепло будет, чай будет. Шуми, тундра, ночь шуми, а потом хватит. Оленей жалко. Трое суток не ели досыта. Около избушки какой мох — все поели, а далеко отпускать нельзя — волки».
Байбаас не правит, не понукает оленей. Головной сам знает, куда ехать, сам выбирает. А вот второй олень совсем устал.
Шумит тундра…
Вдруг олени шарахнулись в сторону. Байбаас чуть не вывалился из нарты. Чего они испугались? Волков чуют? Впереди что-то чернело. Что это? Раньше здесь ничего не было. Нет, не волк. Голодный медведь из тайги вышел или олень заблудший?
Байбаас остановил оленей, взял карабин. Ба! Это же избушка! Труба торчит. Удивительно. Кто мог построить? Место плохое, на самом ветру. Байбаас подъехал ещё ближе. Нет, это не избушка. Трактор, откуда? Зачем он здесь? Байбаас приподнял шапку, прислушался: не гудит, мотор не работает. Он объехал трактор, привстал, заглянул в кабину. Никого нет. В санях — брёвна. Говорили, что рыбозавод строит дома для рыбаков в Кумахтахе, около моря. Значит, эти брёвна туда везли. А где же человек? Куда он мог уйти пешком? А это что?! Байбаас нагнулся, взял в руки обгоревшую тряпку. Видно, телогрейка сгорела.
Байбаас влез в кабину. Там пахло гарью. Байбаас быстро спрыгнул. Беда! Пожар был! Где же тракторист? Байбаас стал искать следы. Трактор ещё тёплый, человек далеко не ушёл. Вот след, вот…
Байбаас, ведя за собой оленей, медленно шёл по следу. А вот здесь человек падал. Опять пошёл. А вот на коленях полз. Да что с ним?! Что с ним такое?
Байбаас уже бежал по следу и чуть не наткнулся на человека, зарывшегося в снег.
Байбаас приподнял человека и испугался: лицо у него было в волдырях от ожогов. Глаза были закрыты, но человек дышал.
— Друг! — крикнул Байбаас — Слышишь меня?
Человек открыл глаза. Ресниц у него не было.
— Друг, как же ты попал в такую беду?
Байбаас сдернул с плеч человека тяжёлую промасленную тряпку (это была обгоревшая ватная стёганка от капота), снял с себя шапку, скинул кухлянку. Стал одевать тракториста, как ребёнка.
Одел, поднял стёганку, постелил её на нарту и уложил тракториста. Сам он остался в меховом жилете. Голову повязал длинным толстым шарфом. «Спасать надо… Плохой трактор. Так обжёг человека…»
Была ночь, когда молодой тракторист Михась Калиновский отправился в путь.
Снег. Звёзды.
Со стороны могло показаться, что трактор не сам идёт, что кто-то тянет его, ухватившись за лучи фар, как за два светящихся дрожащих троса.
