…Просыпаюсь с тяжелой головой, с громко бьющимся сердцем. Подо мной остывшая броня «тридцатьчетверки» старшего лейтенанта Семена Кузнецова.
Ночь прохладная. Зябко. Телогрейка, которой меня кто-то накрыл, лежит в ногах. Я достаю ее, надеваю. Этот нелепый сон — он почему-то тревожит. Но теперь я знаю: тревожно оттого, что мы еще за передовой. В тылу. У НИХ.
— Почему стоим, а, ребята?
— Ждем разведчиков, — отвечает кто-то. И добавляет: — И сигнала наших…
Представляю, как вы встретите нас: шутливые похлопывания по плечам, шутливо-снисходительная похвала. «Орелики!» — изречет свое любимое ротный Жора Прокопьев. «Орлы!» — поправишь ты его. Замполит, конечно, устроит митинг. А мы, разумеется, задерем носы: в час нашего возвращения вы будете для нас тыловиками. Мы совершили трехсуточный рейд в тыл врага, отлично выполнили задание, а сверх него по пути разгромили штаб пехотного немецкого полка. И все — без потерь. Даже без тяжелораненых, так что все эти трое суток я была безработной по своей санинструкторской части и выполняла обязанности разведчицы и связной.
Вернулись трое посланных вперед танкистов, доложили:
— Все в порядке.
Наступило заранее установленное время перехода через линию фронта. И хотя вашей сигнальной ракеты нет, мы выпускаем две свои зеленые и на огромной скорости несемся из узкой горловины прорыва на свою передовую. Небо на горизонте светлеет. Но в лесу, по которому долго мчатся танки, еще темно. Выскочив из леса на поляну, мы сразу попадаем в раннее теплое утро. Пахнет сырой взбуруненной землей, корнями вывороченных трав. Дымится легким туманом заболоченная луговина. Справа и слева бьют орудия — на флангах идет бой.
А мы уже дома, мы подходим к знакомой по очертаниям роще. Встречайте нас! Мы расскажем вам, как, наводя панику неожиданностью удара, три дня и три ночи носились по вражеским тылам. Встречай своего старшину, комбат!
Но нас не встречают. И танков на месте нет. Становится ясно, что бой, раскаты которого уже оглушают нас, ведете вы, две роты. Впрочем, какие там роты — всего пять танков…
Потом мы узнаем: чувствуя, что наши стремительно наступающие на флангах части готовы с часу на час сомкнуться впереди, гитлеровцы стали поспешно отступать, стараясь избежать окружения. Надо было заслонить им пути отхода. И вы заслонили.
Яростно, с ходу ринулась в бой наша полная — десять машин — рота. Навстречу нам, пригнувшись, прихватив одной рукой другую — правую, колышущуюся в такт движениям, — бежит по полю танкист. Узнаю сержанта Юру Лаптева, башнера. На полном ходу спрыгиваю с кормы, падаю, подымаюсь.
Рука у Юры держится на клочке кожи. Ножом отсекаю ее, бережно кладу на траву.
— Жалко, — едва разжимая обескровленные губы и глядя туда, где грохочет бой, шепчет Юра. — Жалко, — повторяет он.
— Не надо так, Юра, — говорю я. Наложив жгут, бинтую культю. Расходую на нее почти все перевязочные пакеты.
А танки уже далеко. И кто я теперь, без бинтов и пакетов?
— Жалко, — снова повторяет Юра, оглядываясь на поле боя.
— Иди в медсанвзвод, иди! — прошу я его.
— А? Да, да… А ребята… там…
— Иди, Юра!
Бегу вперед. Танки как-то неожиданно оказываются совсем близко, в низинке. Среди многих наших и вражеских машин ищу глазами твою «тридцатьчетверку» — я умею отличать ее от других. Но где она, где?
Увидев ее далеко справа, понимаю, что вы прорываетесь к орудию, которое прицельным огнем бьет по нашим «тридцатьчетверкам».
Если бы мне рассказали, я бы, наверное, подумала, что после ТАКОГО человек сойдет с ума. Вероятно, ЭТО будет стоять перед глазами всегда, всю жизнь.
Я видела твою гибель. И не сошла с ума. Я только нашла глазами твою «тридцатьчетверку», когда она, накренившись набок над окопом, загорелась бесцветным, едва различимым в свете солнечного дня пламенем. Из переднего люка тут же вынырнул водитель старшина Саня Крюков с огнетушителем в руках и стал сбивать пламя.
Ты горишь… Я несусь к твоему танку и, когда подбегаю ближе, вижу, что вы в кольце и гитлеровцы все сужают и сужают круг. А вот и меня заметили: автоматные очереди хлещут яростно, длинно. Плюхаюсь в недорытую ячейку и в сотый, в тысячный раз думаю о гранатах и автомате. Что я сейчас без них?
Саня Крюков уже сбил огонь. Выпустив в подползавших немцев несколько пуль из пистолета, юркнул в передний люк. Крышка захлопнулась. И тут же в башню танка ударил второй снаряд. Сразу ярко и сильно полыхнуло горючее, хлестнувшее из пробитых осколками баков. Пламя растекалось, хлопьями, как мыльная пена, падало на землю. А я, придавленная к земле автоматными очередями, могла лишь скрежетать зубами и спрашивать себя: «Ну скоро, что ли, выпрыгнете вы? Ну чего, чего медлите?..»
Бой грохочет слева. Дым и гарь затянули долину. А здесь — один твой беспомощно накренившийся танк и вы в нем — среди врагов. Умоляю вас выпрыгнуть, не сгореть, не взорваться вместе с машиной.
