- Не стоит вам здесь находиться, Василий Иванович, - сказал мне Рощаковский, не отрываясь от бинокля. – Спуститесь вниз.
- Внизу душно, - ответил я, - я лучше здесь постою.
- Идти будем всю ночь. Вы не будете спать?
- Пока не охота. Признаюсь вам, я вот так первый раз на корабле.
- Как «так»? – не очень понял меня лейтенант.
- Так, чтобы брызги в лицо, - пояснил я. – Раньше доводилось только на тихоходах.
- Нравится?
- Да, приятно.
Он хмыкнул, потом сказал:
- Хорошо, что не зимой так идем. Так бы сосульки на усах выросли.
Я улыбнулся. Здесь наверху было хорошо и свежо. Мне здесь нравилось. Сюда же попытался было прорваться Агафонов, но лейтенант строго запретил и тому пришлось спуститься вниз, туда где было душно, темно и влажно. Там же в чреве боевого корабля сидел и Петр с Грязновым.
- Корабли, ваше благородие, - неожиданно доложил один из матросов, что так же сканировал водную гладь.
Рощаковский перевел бинокль на то место, куда показывал вахтенный.
- Миноносцы, - пробубнил лейтенант глухо, - по нашу душу, - и в ту же секунду скомандовав вахтенному: - Наблюдай! – слетел с площадки вниз в рулевую рубку. И уже оттуда скомандовал в машину: - Вперед полный!
И «Решительному» в ту же секунду словно хорошенько поддали под зад. Взревела силовая установки, нос корабля приподнялся и миноносец, уже никого не таясь, стал набирать скорость.
Два японских миноносца, вынырнув из тумана, пошли на перехват. Рощаковский быстро перекрестился, сам встал за штурвал и, забубнив молитву, положил корабль бортом к волне. Вода словно таран несколько раз ударила по стали и глухой, нервозный набат прокатился от носа до кормы. Маневр на какие-то секунды снизил скорость корабля, но вскоре он снова ускорился и стал уходить от преследователей. Японские миноносцы так же поддали угля, да так, что из их труб вылетал уже не дым, а факела из не успевавшей сгорать угольной пыли. Вскоре японцы оказались сбоку от кормы «Решительного». И началась гонка с маневрами.
Рощаковский вел корабль мастерски. Закладывал миноносец с борта на борт, резал волну, менял курсы. Японцы не отставали, повторяли за ним, но зачастую опаздывали и мало-помалу отдалялись. К тому же и мешались друг другу, боялись лишний раз заложить крутой поворот, опасались столкнуться. И видимо это обстоятельство и позволяло «Решительному» с каждой минутой увеличивать дистанцию. Ветер бил в лицо, соленые брызги хлестали по щекам. Я промок и замерз, но уходить все равно не хотел. Рощаковкий то и дело бросал взгляд в иллюминаторы, определял положение противника и временами крутил штурвал. Наконец настал момент, когда отпала всякая необходимость в маневрах и лейтенант, сверившись с компасом, поставил корабль на нужный курс и, не сбавляя хода, пошел в Чифу. Японские огненные факела остались в десятках кабельтовых за спиной, они не смогли нас догнать.
Минут через двадцать такого хода, в очередной раз оглянувшись назад, Рощаковский отдал штурвал матросу, а затем поднялся обратно на верхнюю вахту и удовлетворенно констатировал:
- Оторвались, - и позволил себе усталую улыбку. Он прислонился боком к лееру, залез холодными руками в карманы брюк и достал массивный портсигар. Открыл его, выудил пузатую папиросу и с явным успокоением затянулся. Сделал одну затяжку, вторую, выпустил дым в сторону, а затем спохватился:
- Ой, Василий Иванович, извините, про вас позабыл, - он снова залез в карман за портсигаром: - Угощайтесь, табак качественный, дорогой. Американский.
- Нет, спасибо, - покачал я головой и пояснил: - Не курю.
Лейтенант молча убрал папиросы.
Так на полном ходу, не меняя курса и не разговаривая, шли еще минут двадцать. Потом Рощаковский, удостоверившись, что от погони мы оторвались окончательно, позволил себе улыбнуться и снова закурить.
Мы шлю всю ночь. Поначалу лейтенант выжимал из миноносца все его силы, торопился как можно дальше оторваться от преследователей, осматривал горизонт за спиной. А после сбавил ход и пошел на своем обычном ходу. Я ушел с вахты, спустился внутрь. Там прилег на выделенную мне койку и так и пролежал до самого Чифу, прислушиваясь к тяжелому стенанию миноносца. Пара двигателей работала с каким-то легким рассинхроном – по корпусу шла легкая дрожь. Еще в Артуре мне сказали, что миноносец выходит неподготовленным, рециркуляционная помпа работала с перебоями, а гребной вал требовал тщательной центровки. И вот я лежал с закрытыми глазами в душном кубрике, слушал стоны и вибрации корабля и гадал – дойдем ли мы до китайского порта или нет. Так и уснул незаметно сам для себя.
Проснулся оттого, что звуки вокруг вдруг изменились. Затопали тяжелые боты матросов, двигателя изменили свой монотонный рык, перешли на басовитое, едва слышное урчание, а по корпусу пробежали тяжелые металлические удары. За плечо тронул Петро:
- Прибыли, Василь Иваныч. Якоря бросают.
Мы пришли в Чифу ранним утром. «Решительный» встал на рейд и заякорился. С борта спускали шлюпку. Рощаковский меня увидел и подошел:
- Удалось поспать?
- Да, незаметно для себя уснул. А вы?
