В той семье имелся один пацаненок, звали которого Валентином. Подросток лет двенадцати, рассудительный и ответственный не по годам. Он, видя ту нужду, с которой столкнулись его родители, сам принял решение и пошел с отцом в город, искать работу. Отец его, мужик с уже посеребренной бородой, пошел добровольцем и за небольшую пайку стал помогать военным – в охране под ружьем стоять, завалы разбирать, да восстанавливать постройки, перебирая целые и битые кирпичи. Пацан же, понятное дело, за отцом пойти не мог и потому по его совету стал стучаться в двери людей, выспрашивать у них любую работу. Воду там принести, угля натаскать, по дому руки приложить и еще кое-что по мелочи. Чаще всего ему не удавалось найти ничего – люди лишь качали головой, показывая, что помощь его не требовалась. Но иногда, в редкие дни, ему удавалось найти хоть какую-нибудь работу, и тогда вечером он возвращался в свою землянку сильно уставшим, безумно чумазым, но абсолютно счастливым, неся за пазухой несколько корочек серого хлеба. Иногда возвращался вместе с отцом, на пару неся совместно заработанные крохи.
Часто он стучался в калитку и нашей ограды. Лизка к нему выходила, и отрицательно мотало головой – работников у нас и самих хватало. Пацан уходил от нас не солоно хлебавши, но на следующий день снова стучался и выпрашивал работы. И снова Лизка его гнала прочь. И так повторялось почти каждый божий день. Настойчивости парню было не занимать. Лишь те дни, когда они слегли всей семьей, парень к нам не приходил, что, собственно и заставило меня озаботится и подкинуть им кое-что из жратвы. А когда они более или менее пришли в себя, пацан снова постучал в калитку. Громко так, требовательно, так, как никогда до этого не стучал.
Лизка, хмыкнув, вытерла руки о передник и пошла снова отваживать мелкого работника. И я вышел следом.
Парень предстал пред нами в образе кощея. Сильно исхудалым, со впалыми щеками и глубокими, цветом Черного штормового моря, синяками под глазами. Увидев меня, пацан стянул с головы видавший виды картуз и глубоко поклонился, сложившись едва ли не пополам.
- Чего ломаешься? – с легким удивлением спросила его Лизка. - Работы все равно дать не могу.
- Тятька с маманькой просят передать свою благодарность, - ответил он, поднимая глаза на меня. – От смерти вы нас спасли. Вероничку особливо. Если бы вы супа куриного нам не передали, то померла б она наверняка. Этим супом мы ее и отпоили.
Вероника – младшая сестра Валентина, двух годиков от роду. Веселая малышка, на голову которой так не вовремя свалились такие испытания. Видел я ее раньше, по ранней зиме, когда парень, когда сам еще был в силах, а проблема с продовольствием еще не встала так остро, со смехом катал ее на санках.
- Чего же сами не пришли? – не нашелся я что ответить.
- Они еще болеют. Только я смог встать. А как встал, так тятька меня к вам погнал. Да я и сам хотел, если честно. Сказать вам хотел…. Спасибо вам большое, Василий Иванович, пусть вас Бог благословит, - и Валентин снова сломался пополам. – Пускай вам Боженька помогает вам во всех ваших добрых делах.
И сказав это, парень пошел прочь с глубоким чувством исполненного долга. За моей спиной вдруг подал голос Данил:
- Эй, пацан!
Валентин обернулся:
- Чего, дядь?
- Жрать-то хочешь?
Он, молча, развел руками – ответа не требовалось.
- Есть для тебя работа на сегодня. Тяжелая и грязная. За жратву. Согласен?
- Да, дядь. Согласен. А что делать надо? – с готовностью откликнулся пацан и уставился на Данила глазами полными благодарности.
- Уголь с телеги раскидать. Справишься?
- Да, дядь, справлюсь. Я сильный.
- Ну, тогда присядь пока здесь. А как телега придет, так бери лопату, ведро и стаскивай уголь в тот короб. Все понял?
- Да, дядь, понял. Спасибо.
И Валентин уселся на лавочку, что стояла вкопанной рядом с воротами. Уже в доме, Данил, не дожидаясь удивленных вопросов, односложно пояснил:
- Обед свой ему отдам.
Видимо и у этого прожженного носоворота дрогнула душа, раз он решил подкормить мальчишку. Лизка, на такое заявление, взяла со стола деревянную ложку и со всего маху, шлепнула ему по лбу:
- Еще чего! Что б и не думал отказываться! Я ему гречки по-быстрому сварю.
Через два часа к воротам подъехала телега, груженная бурым углем. Валентин, как и договаривались, схватил ведро, лопату и, отстранив, спрыгнувшего с возницы, удивленного Петра, принялся за работу. Рьяно замахал лопатой. Но, все-таки сил у паренька было маловато. Вскоре он выдохся и так весело начавшаяся работа, замедлилась. Тот объем, что один взрослый человек мог сделать за двадцать-тридцать минут неспешного труда, Валентин осилил только через пять часов. Лизка, не став дожидаться полной разгрузки, решила подкормить паренька. Принесла ему миску с дымящейся кашей и, вложив ее в дрожащие руки и сунув в не сгибающиеся пальцы ложку, приказала есть. Валентин, прежде чем присесть на лавочку, настороженно стрельнул глазами в окно.
- Да ешь ты уже, не зыркай, - строго сказала Лизка.
- А тот дядя не будет на меня ругаться? Я же не до конца работу сделал.
