Полная женщина лет пятидесяти вошла вслед за мужем, поставила сумки на полку и молча села рядом. Из-за ее спины в купе проскользнул шпендель, на вид лет десяти, в куртке и спортивной шапке, просочился мимо всех присутствующих к окну и сразу стал щелкать выключателем лампы, одновременно крутя ручку громкости вагонной трансляции.
— Ну-ка цыц!.. — Мужчина дал ему подзатыльник. Шпендель насупился и притих, зыркая исподлобья на Гурского и на выключатель у двери.
— Вот ведь, видал? — кивнул на него мужик, обращаясь к Александру. — Ну ни минуты с ним покоя! Дай хоть разложиться-то.
— У вас большие, — сказал Гурский, — давайте вот сюда, — он выбрался из-за стола, открыл рундук и, вынув из него свою почти пустую сумку, забросил наверх.
— Вот спасибо, а то мои и не поднять туда…
В купе началась обычная в таких случаях суета и толкотня, в результате которой через некоторое время громоздкие вещи были рассованы, одежда повешена, а на столе возник большой сверток и литровая бутылка со светло-коричневой жидкостью.
«Или коньяк разливной, — безысходно предположил Гурский, — или…»
Женщина, загнав мальчишку на верхнюю полку, чтобы не путался под ногами, села к столу и стала распаковывать сверток, извлекая из него и раскладывая на столе вареную курицу, яйца вкрутую, хлеб, нарезанную колбасу и прочую снедь, которую люди обычно берут с собой в дорогу и которая от края и до края России везде, в общем-то, одинакова. Исключение составляла разве что красная рыба, придававшая незатейливой трапезе местный дальневосточный колорит.
— Ну вот, — сказал мужчина, когда поезд тронулся, все застелили постели и расселись. —.Прошу к столу!
— Да я вообще-то не пью… — замялся Гурский.
— Да? — недоверчиво взглянул на него мужик. — И сколько уже не пьешь? Часа полтора?
— Ох… — вздохнул Александр.
— Давай-давай, не стесняйся, это своя, домашняя, на золотом корне настояна. Полезно.
— Ну что ж, — Гурский обречено взял со стола стакан, дунул в него, посмотрел на свет и поставил на место. — Разве что попробовать…
— Вот это дело, — оживился мужик, — а то моя мне говорит, мол, куда литру— то берешь? У меня свояк тут, на Хабаре, он ее делает — ну, чистая слеза. Чего поллитровкой-то обижаться? От нее же не пьянеешь, от нее так душой легчаешь, что… — он зажмурил глаза и пошевелил в воздухе пальцами обеих рук, — воспаряешь просто. Ее же пить можно только в замкнутом пространстве, иначе любой малейший ветерок тебя — раз! — и ты в эмпиреях.
— На ключ замкнутом, — подала голос жена. — Знаю я твои эмпиреи. Сыта ими по горло. Он же оттуда, — взглянув на Гурского, она кивнула на мужа, — или без шапки каждый раз возвращается, или вся рожа разбитая.
— О! — мужик указал пальцем на жену. — Варвара Тихоновна, знакомься. А тебя как звать-то?
— Александр.
— Ну, а меня Геннадий Василич. Хочешь Василичем зови, а хочешь Геной.
— Очень приятно.
— Ну вот и познакомились. За знакомство? — он налил по половине стакана и чокнулся с Гурским.
— За знакомство.
— Вы курочку вот, курочку берите, — Варвара Тихоновна придвинула поближе к Александру куриную лапку на салфетке. — Вы на него не смотрите, он, как выпьет, только балаболит, а вы кушайте, вот соль. Геша, где у нас лимонад?
— А вот, — Василич достал из-под стола пластиковую бутылку «Миринды», отвинтил крышку, налил в большую кружку и опять убрал бутылку под стол.
— Витька, ты пить хочешь? — спросила женщина у мальчишки.
— Не-а, — донеслось сверху.
— А есть?
— Не-а.
— Ну и как хочешь, — она сделала несколько глотков и подала мужу бутерброд с колбасой. — Закусывай.
— Нет. Дай-ка я рыбки…
— Сам и бери, чего — рук нет?
— Вот ворчит, вот ворчит. Приляг лучше, не бойся. Я разбужу, ехать-то еще… Приляг, чем ворчать-то.
— Ну так подвинься.
Василич привстал, жена его положила подушку поверх одеяла, улеглась, не раздеваясь, и, устраиваясь поудобнее, повернулась к стене.
— Давай-ка на вторую ногу встанем, — мужик сел на место и потянулся к бутылке.
— Мне чуть-чуть, — Гурский доедал куриную лапку.
— А мы всем по чуть-чуть. Как тебе продукт?
— Весьма.
— А ты говоришь… Свояк же ее, родимую, с любовью делает. Сколько в ней градусов, по-твоему?
— Сорок… может, чуть больше, из-за корня не понять.
— Ага! Пятьдесят не хочешь? А пьется мягко, — он налил по стаканам. — Давай, а то на одной-то ноге стоять долго неудобно.
— Ваше здоровье.
— Ага. Рыбку бери. Они выпили и закусили.
— Ну чего? Легчает на душе? Кто-то, очевидно, заблудившись, заглянул в купе, извинился и опять закрыл дверь.
— Определенно.
— Вот, а то я смотрю, сидишь, как этот…
— Как пенделок.
— Кто?
— Да это я так.
— Перекурим?
— Пошли. — Они вышли из купе и направились по коридору в нерабочий тамбур.
— Холодно… — зябко поежился в тамбуре Гурский, тщетно пытаясь разглядеть что-нибудь через заиндевевшее стекло.
— Не май месяц. — Василич вынул из кармана «Приму». — А ты куда едешь-то?
— В Комсомольск. Когда будем — не в курсе?
— Вечером. Мы сами туда. А ты в командировку, что ли?
