Задача была нелегкая и даже опасная. Сначала надо было развязать три веревки, которыми огромный сундук был опутан, осторожно поднять крышку и вытащить из-под разного хлама засаленный тулуп, доставшийся Кипритии в наследство от бабушки.
— Вынь самовар! — приказала Кипрития.
— Зачем? На каждой станции есть кипяток, — попытался возразить Билек.
— А ты помолчи! Сказано тебе, вынь!
Билек достал все, что, по мнению Кипритии, могло пригодиться в дороге.
Трое суток шумел самовар. Кипрития не забыла захватить с собой и древесного угля. Захватила она в дорогу и фунтов десять подсолнухов. Щелкала она их очень ловко. Правой стороной рта захватывала семечко, зубами очищала его и выплевывала скорлупу с левой стороны. Еще она захватила с собой мешок кренделей, пирожки с капустой и картошкой, — словом, все, чего может пожелать муж при хорошей хозяйке-жене.
Демобилизованные красноармейцы, ехавшие в товарных вагонах, были одеты пестро. Среди военных мундиров виднелись гражданские рубашки. Выглядели демобилизованные так же, как и остальные, помятые и оборванные, военнопленные. Они уже не могли говорить ни о чем другом, как только о доме, семье, друзьях и знакомых. Каждый захватил с собой кое-какую провизию — сушеную рыбу, ржаной хлеб, немного сахару, — но этого едва-едва могло хватить на то, чтобы не погибнуть голодной смертью. По дороге невозможно было купить какие-нибудь продукты.
Наконец они приехали в Москву.
Теперь нелегко представить, что значит для демобилизованного красноармейца, коммуниста, революционера этот город, где высоко взвилось революционное знамя. Москва тогда голодала, трамваи не ходили, машин не было. Старые улицы центра города и исторические памятники, казалось, хранили в себе воспоминания о жестоком прошлом. Москва находилась в тяжелом положении, но уже начала свое нелегкое восхождение на непостижимые вершины.
Билек с женой везли свой сундук на тачке. Приехавших ожидали железные кровати с белыми простынями и подушками. И наконец после стольких лет домашний обед по-венгерски: картофельный суп и лапша с капустой.
— Лапша с капустой! — воскликнул Имре Тамаш. — Мое любимое кушанье! Ну и дураки мы, ни разу сами себе его не приготовили!
Одноногий парень-венгр на костыле пошел в кухню и принес Тамашу еще одну тарелку лапши.
Керечен с искренним участием взглянул на молодого симпатичного парня.
— Где ты потерял ногу? На фронте?
— Там.
— В Галиции?
— Да нет! На Украине. С Деникиным сражался.
— Значит, и ты был красноармейцем? Здесь все красноармейцы?
— Да.
— Нас отсюда отправят домой?
— Нет. Из Петрограда. Я ведь не еду… Там знают, что я был ранен, когда находился в Красной гвардии. Мне там конец. Сапожник я, и тут проживу, найду себе дело.
— Почему нас не сразу отправляют? — спросил Мишка Хорват.
— Не знаю. Может, потому, что дома такие ужасы творятся.
— Знаем, — сказал Мишка Балаж.
— Ничего вы не знаете, — грустно покачал головой одноногий. — Хотите почитать венгерские газеты?
— Есть у вас? — жадно спросил Керечен.
— Мы все газеты здесь получаем. Вот, например, «Соват»[5].
— А что это за газета?
— Шовинистическая, антикоммунистическая газетенка.
— Что-о? — удивленно протянул Тамаш.
Керечен начал читать газету. У него закружилась голова от злостных нападок, в которых людская глупость смешалась с кровожадностью. Показалось, что в двадцатый век ворвалось средневековье. Потом он взял газету «Уй немзедек» католической церкви. Тот же тон… «Эшт», «Мадьярорсаг», «Пешти напло»[6]… Все эти газеты словно старались перещеголять друг друга в кровожадности и ненависти.
Керечен отложил газеты. Ему показалось, что он испачкал о них руки.
— Очень печально, — проговорил он. — Может быть, все-таки лучше тут остаться?
— Мы должны ехать домой, Пишта. Поедем домой, даже если нам придется погибнуть.
— Ну что ж, поедем.
Первого мая демобилизованные красноармейцы участвовали в демонстрации на Красной площади. День выдался ясный, солнечный. Воодушевление и теплая погода выманили людей на улицы. Город, в будничные дни казавшийся пустым, наполнился людскими толпами. Огромная площадь пылала красными знаменами. Играли военные оркестры. Шумливая, выкрикивающая лозунги пестрая толпа. На трибуне у Кремлевской стены — руководители партии и правительства. В центре — подвижная фигура Ленина.
Друзья строем шли по площади, чеканя шаг по булыжной мостовой. Имре Тамаш покосился на Керечена и тихо произнес:
— Ленин.
Улыбаясь, Ленин аплодировал демонстрации.
Пишта Керечен увидел, как сосед Ленина слева тронул вождя революции за руку и показал на транспарант, который несли венгры. Ленин, улыбаясь, кивнул головой, словно сказал: «Знаю их… Молодцы, ребята!»
На другой день интернационалисты присутствовали на митинге в большом зале дворца австро-венгерского посольства. Они выслушали доклад товарища Ландлера о венгерской пролетарской революции. Их руки невольно сжимались в кулаки, когда он говорил о жестоких преследованиях рабочих. Они знали, что везде есть свои драгуновы и бондаренко, жертвы которых исчисляются тысячами…
