— Говорят, — шепнул на ухо Керечену сосед слева, — что этот унтер откармливает шесть свиней за счет пленных. И не только помоями, но и хлеб крадет.
— Ничего другого не крадет? — спросил Тамаш, услышавший шепот.
— Больше у нас красть нечего! — Незнакомец выразительно подмигнул.
На другой день состоялась месса. Лагерный епископ Задравец выступил с проповедью.
Если висящие в бараках плакаты свидетельствовали о высшей степени невежества, то можно сказать, что поток слов святого отца, пропитанный смертельным ядом, своей ограниченностью, ненавистью и угрозами оставил далеко позади тупость рисовавших плакаты. Кровожадный епископ, восхваляя Хорти, превратил крест сына плотника из Назарета в дубинку, в кнут, в виселицу. В его речи не было ни слова об идеях христианства. Словно никогда в жизни не читал он в Евангелии о всеобщей любви. Больше было похоже, что он копирует мстительного иудейского бога со всей его кровавой жестокостью. Его уста из-рыгали угрозы.
Вернувшиеся домой офицеры с тупым благоговением слушали слова епископа. Было очевидно, что они полностью согласны с ним и рады выразить ему свое одобрение. А ведь и среди офицеров были люди образованные, здравомыслящие, но среди волков они научились выть по-волчьи. А кто не хотел этому учиться, сжимал зубы.
Было воскресенье, день нерабочий. Сыщики не работали, они славили господа бога. На следующий день начался допрос пленных. Вопросов было много: где служил, где был, что делал, как попал в плен, привез ли домой дневник, что знаешь о красных? Кому удавалось, не возбудив подозрений, ответить, тот получал справку о демобилизации и проездной лист, чтобы ехать домой.
Здесь уже было не до патриотической болтовни. Ярость хищника Хорти проявлялась открыто. Сыщики его знали свое дело.
Дошла очередь до Имре Тамаша.
— Имя?
— Имре Тамаш.
— Имя матери?
— Розалия Надь.
— Религия?
Тамаш на секунду замолк, притворился, что не понимает.
— Говори! Онемел, что ли? Ты еврей?
— Я не еврей.
— Католик? Да? Дошли дальше! Где попал в плен?
— Под Коломыей, что на Буковине, в мае пятнадцатого года.
— В каком полку служил?
— В шестидесятом.
— В Красной Армии служил?
Тамаш ответил не сразу:
— Собственно, я…
— Говори! Опять онемел? Был красным или не был?
Керечен, стоявший сзади, вмешался:
— Простите, но Имре Тамаш туговато соображает.
— Ах так! — язвительно усмехнулся следователь. — В каком лагере ты находился в последний раз?
— В красноярском.
— А! В красноярском! Тогда ты многое должен знать. С кем ты был там знаком, болван?
Лицо Имре Тамаша от грубого оскорбления залилось краской. Руки сжались в кулаки. Он упрямо молчал, и следователь продолжал допрос:
— Ты знал в Красноярске подпоручика Йожефа Ковача? Что можешь о нем сказать?
— Не знал.
— А почему ты не побрился? Чтобы дураком выглядеть? Знаем мы эти трюки! Подозрителен ты мне… Этим типом я хочу еще заняться, — заявил следователь другим членам комиссии. — Отойди! Следующий!
— Иштван Керечен, пехотинец, шестидесятый пехотный полк, имя матери Эстер Гуйаш. В плен попал вместе с Имре Тамашем.
— А не с товарищем ли Тамашем? — спросил следователь.
Керечен ничего не ответил.
— Религия?
— В католической церкви крестили.
— А теперь?
— Я не менял религии.
— Скажи, а тебя всегда звали Керечен? Не был ли ты раньше Коном?
— Всегда был Кереченом.
— Гм… Ты тоже был в Красноярске?
— Да.
— Слышал ли ты о некоем подпоручике Йожефе Коваче?
«Что отвечать? Очевидно, Пажит все-таки опередил нас…» Он на мгновение задумался. И тут ему пришла в голову удачная мысль. Почему бы не устроить цирк? Все можно свалить на господина подпоручика Йожефа Ковача, ставшего большевиком. Он сразу вспомнил старый служебный жаргон королевской армии.
— Докладываю, что о нем я знаю много.
— Наконец хоть один разумный человек появился. Почему ты не побрился?
— Докладываю, что у меня было воспаление кожи на лице, заразное.
Может быть, удастся избежать пощечин? Ведь он «заразный»…
— Рассказывай о Йожефе Коваче!
— Докладываю, что господин Йожеф Ковач был коммунист!
— Был?
— Так точно, был!
— А теперь нет?
— Так точно, нет.
— Почему это?
— Потому что он, позвольте доложить, умер.
Сыщик взглянул на него с видимым замешательством:
— Врешь! Йожеф Ковач и сейчас еще в Москве. Правая рука Бела Куна. Раньше его фамилия была Клейн. Типичный еврей, кудрявый.
— Докладываю, что у Йожефа Ковача, которого я знал, были гладкие волосы. От тифа умер. Такой большой коммунист был, упокой, господи, его душу!
Сыщик что-то написал на бумажке.
— Словом, ты утверждаешь, что он умер? Расскажи это своей бабушке!
Керечен пожал плечами:
— Что я могу поделать, если вы не изволите мне верить? Я сам на похоронах был!
— Ты тоже был в Красной Армии?
Керечен и бровью не повел, ответил спокойно:
— Я, прошу покорно, не разбираюсь в политике, мирное житье люблю.
— Я не то у тебя спросил… Ты был красноармейцем? Отвечай!
