Пес сразу стал серьезным и в несколько прыжков взобрался обратно на вершину — ожидать появление возможных врагов. Свежий ли воздух, промывание ли — у Наты выровнялось дыхание, и она уснула, так и не раскрыв глаз. Такая неимоверная доза могла свалить с ног и взрослого мужика, а уж слабую девочку… Я вздохнул — какую девочку? Ты и в самом деле, дурак, Дар…
Она спала почти весь день и пришла в себя только к вечеру.
— Где… Что это? Почему мы на улице?
— Тебе стало плохо, и мне пришлось тебя вынести на свежий воздух.
Она вдруг сжалась, как от удара, и недобро на меня посмотрела:
— Ты меня… попользовался, да? Легче стало?
— Нет. Я не люблю пьяных женщин. И перестань все мерить с этой стороны… Мы остались с тобой вдвоем, Ната. Только вдвоем. Если ты станешь утраивать такие сцены постоянно — это превратит нашу жизнь в кошмар. Такой же, как все это…
— Так ты меня не тронул?! — у нее заблестели слезинки на ресницах. Ната сглотнула и уже более спокойно добавила:
— Я не буду больше пить… И тебя… провоцировать.
Я поднял ее на руки. Ната обвила мою шею и положила голову на плечо.
— Если бы так можно было всегда… Ты не очень рассердился?
— За что? Ты хотела, как лучше, я понимаю. Но если я так тебе… неприятен, то не стоит больше.
— Не ты. Я не могу. Не могу тебе все объяснить…
Она горько скривилась и спрятала свое лицо от моего вопрошающего взора.
Доза алкоголя, выпитого Натой, не прошла бесследно. Весь последующий день ее мучили сильные головные боли, она ходила, пошатываясь, и я силой уложил ее в постель. Ей еще повезло, что вообще осталась в живых — я, внимательно посмотрев на бутылку, похолодел: она, ничем не заедая, практически стакан за стаканом, выпила особо крепкий сорт — около семидесяти градусов. Достаточно, чтобы сжечь все внутренности! Если не промывание, мне пришлось бы копать могилу…
Закончив с ужином, накормил пса и присел на край ее кровати — Ната молча протянула ко мне тоненькую, ослабевшую руку. Есть она отказалась.
— Спасибо тебе.
— Ты хотела умереть? Ты так меня… Ненавидишь?
Ната чуть сжала мне пальцы в своей ладошке.
— Что ты! Не хотела. Так получилось. Я… ты мучаешься. А я не могу — сама. Добровольно. Вот и…
— Так пугает постель со мной, что ты решила пересилить этот страх ромом?
Ната отвернулась. Рука ее ослабла полностью.
— Ты ничего не понимаешь… Не могу я. Не могу.
Я повел плечами.
— Да, наверное, не понимаю. Что ж, не можешь — не… пробуй. Никто тебя не принуждает. Забудь об этом. И… откровенность на откровенность. Мне, конечно, хотелось бы иного… Но насиловать тебя не стану. Не бойся. Может быть, встретим людей, и эти проблемы иссякнут сами собой. Ты уйдешь…
Я встал, но Ната неожиданно поймала меня за руку.
— А ты позволишь мне уйти?
— Ты свободна — и всегда была свободна. Найдем людей — решать будешь сама.
— Я не уйду. Посиди со мной…
— А ты хочешь?
— Да… Скажи, почему ты это не сделал? Почему не переспал со мной, пока я была пьяна?
Я на секунду растерялся. Но прямой вопрос требовал честного ответа…
— Ну, знаешь… Все-таки это не как яблоко — надкусил и выбросил. Хотя, бывало всякое… Я не могу так — словно вор. Да и не в моих правилах брать женщин против их воли, хоть ты можешь и возразить… Если вспомнить прошлое.
— Ты романтик… Обязательно ужин при свечах, музыка для души и чистая постель с лепестками роз. Так ведь только в романах бывает, а наяву — чаще грязные простыни, заплеванный пол и небритые рожи, с перегаром и запахом табака изо рта.
— Вообще-то, меня подобное не прельщает. И если, как ты говоришь, на немытых полах — то это случай не про меня. Да и противно, наверное, на грязной простыне.
— Эстет! — она слабо рассмеялась.
— В этом тоже есть своя красота. Какой может быть — если уж мы говорим откровенно — секс в мусорной куче? Пусть все мрачно и сурово. Но зачем воспринимать жизнь только в черных тонах? И что плохого в интиме, на чистой потели?
— Ты любил свою жену?
Я глухо выдохнул. — Ната в присущей ей манере неожиданно перевела разговор в иную плоскость.
— Давишь на мою совесть? Не нужно… Да, любил.
— Вот видишь… Как я тебя поймала. Любил. А мог бы сказать — «люблю»! А какая она была?
Я пожал плечами — как это объяснить?
— Какая? Какая… Моложе меня… Добрая, умная. И…да не знаю я, как тебе рассказать. Какая… у меня ведь нет фотокарточки. А «любил», сказал потому, что… это реальность. Я не тешу себя иллюзиями. Они могли погибнуть — как миллионы прочих людей во всем мире. И скорее всего — погибли.
— Красивая?
— По крайней мере, далеко не дурнушка. Конечно, с возрастом изменилась, но так со всеми происходит. Так ведь красота женщины — это хоть и многое, но не главное.
— А ты бы хотел, чтобы она всегда оставалось молодой и красивой?
