Что было со мной потом, не помню. Когда очнулся, увидел, что сижу на траве. Церемония, судя по всему, закончилась. Люди разошлись. Одна лишь Виолета стояла рядом, задумчивая, сосредоточенная.
— А где все? — спросил я, поднимаясь.
Вокруг теснились памятники — целый каменный лес. Мне сделалось не по себе.
— Ушли, — ответила Виолета.
— Мы одни?
— Одни.
На душе стало еще муторнее, но Виолета попросила не торопиться, посидеть на поляне.
Я снова опустился на сухую траву.
— Что со мной произошло?
— Ничего особенного. Пока я читала стихи, тебя отнесли на поляну. Потом о тебе забыли. Церемония закончилась. Я подошла к тебе. Все-таки мне нельзя было оставлять тебя одного. Ты завтракал сегодня?
— Нет.
— В этом все дело.
Я ничего не возразил. Может, действительно из-за этого все так и получилось.
Виолета заставила меня пересесть в тень раскидистого дуба. Я подчинился. Она же осталась на прежнем месте, освещенная солнцем, только что выглянувшим из-за облаков.
— Люблю солнце, — сказала она с театральной интонацией, словно все еще стояла на камне у могилы поэта. — Ни на что в мире не променяла бы его!
Мне стало смешно, и я ответил, что без солнца мы — ничто. И не только мы, но и этот дуб над нами, и эта трава, и цветы. Одни лишь мертвецы равнодушны к солнцу… Виолета одобрила мои разумные суждения. Затем мы принялись беседовать о том, насколько неприятна зима и как трудно, наверное, жить в холодном климате. Виолета снова задумалась. Потом предложила перейти на деревянную скамейку возле кустов самшита. И снова я подчинился. Мы сели на скамейку в некотором отдалении друг от друга, словно незнакомые. Виолета вдруг спросила, могу ли я выслушать ее. Поначалу я даже не понял, о чем это она: ведь и без того я только и делал, что слушал ее, никакого специального разрешения на то она не спрашивала.
— Давно хочу с тобой посоветоваться, — начала она.
Я решил не перебивать.
— Нет у меня никого, — продолжала она нараспев, — если не считать тети. Да чем может помочь мне эта одинокая склеротичная старая дева? Хотела было открыть ей свою тайну, но потом передумала — не стоит. Что от нее можно ждать? Была еще у меня подруга, молодая актриса из театра «Трудовой фронт», да найти ее не удалось — уехала на гастроли. В общем, я сейчас одна-одинешенька. А тайну мою невозможно хранить всю жизнь. Понимаешь?
— Понимаю.
— Поэтому я решила поговорить с тобой… Я жду ребенка.
— Что такое? Не понял. — Я даже привстал со скамейки.
— Я же сказала.
— Как это, Виолета?
— Ради бога, не задавай глупых вопросов, — рассердилась она. — Неужели так трудно понять? Я беременна.
Мы долго молчали.
— Давно, Виолета?
— Три месяца.
— Уже поздно что-либо сделать?
— Об этом нечего и говорить. Я решила рожать.
Снова замолчали. Чем я-то могу ей помочь? Решила рожать — пусть себе рожает. В конце концов это ее личное дело. Но хорош же тот мерзавец, из-за которого я должен здесь, среди могил, заниматься судьбой его будущего ребенка! Что у меня общего с этим ребенком?
— Все же, — смущенно начал я, — супружеские отношения…
— При чем тут это? Имею же я право на ребенка!
Она говорила таким тоном, словно я отрицал за ней это право, словно не существовало никаких норм, которые бы имели значение и для нее. Она все повторяла, что право за ней и она обязательно родит свое дитя. Хорошо, но я-то здесь при чем?
— А отец? — осторожно спросил я.
— У него нет отца, — опять она заговорила по-театральному.
— Как же нет? У всякого живого существа есть отец.
— Он не имеет никакого права на ребенка. Я его презираю! До глубины души!
— Ну, это особый вопрос, Виолета.
— Ребенок только мой! — Она встала, глаза ее сверкнули безумным огнем. — Презираю его!
— Кого презираешь?
— Незачем называть имя.
— Понимаю.
— Тогда не выспрашивай… Я хочу его родить!.. Ты первый, кому я открыла свою тайну.
Последние слова она произнесла так, будто удостоила меня величайшей награды. Я ответил в том же духе:
— Благодарю за доверие.
— Не могла я больше таить это в себе. Кому-нибудь надо было сказать, облегчить душу.
— Теперь полегчало?
— Полегчало.
Мы смотрели в разные стороны — я поверх памятников, а она в направлении железной дороги, где маневрировал паровоз. Время от времени его пронзительный свисток рассекал тишину, которая окутала нас в этой обители мертвых.
— А почему ты не сказала… отцу? — снова начал я с тайным намерением поглубже разобраться в их отношениях. Она, видно, разгадала это и со злостью ответила:
— Что тебя так занимает этот… дурак?
— Извини, Виолета, но ведь он отец твоего ребенка.
— Запрещаю тебе вообще говорить об этом!
Она поднялась и решительно зашагала поляной. Я, как виноватый — нечего было задавать лишние вопросы, — поплелся следом. В таком порядке мы проследовали через все кладбище. Только возле проволочного забора я догнал ее. Мы пролезли через отверстие в проволоке и зашагали по шоссе к городу. Виолета предложила отправиться к «Грабу», пообедать в летнем ресторане. И еще раз попросила не касаться больше «этого вопроса». Не касаться так не касаться, я молча шел вслед за ней. Впрочем, Виолета первая нарушила свое решение.
