Но получалось так, что в октябре сорок четвертого года в составе морской пехоты они высадились возле Петсамо и уже посуху с боями дошли до поселка Никель, на границе с Норвегией. Было это 22 октября, молодые, лихие, зажав зубами ленточки бескозырок и все же умудряясь кричать «Ура!», они бежали последние метры короткой улочки, круто уходящей в скалы. Васильев споткнулся, упал, увлекая за собой Веселова, и в то мгновение, когда они, помогая друг другу, готовились вскочить, он услышал вой летящего снаряда на той самой ноте, что предвещала прямое попадание. Он хорошо помнит растянутую, густую секунду, когда они замерли, вжавшись в землю, и кто знает, о чем думал Веселов, но сам Васильев не надеялся даже на чудо.
А потом — бесшумный, ослепительный, резанувший болью разрыв, краткое ощущение полета в никуда, провала, падения, распада, и — почти без перехода покой, темнота, звук падающих капель…
Васильев ничего не помнил об этом промежутке почти до самой смерти, и лишь в последние дни из глубины, из небытия всплыли не то свои, не то чужие воспоминания, отрывочные, яркие, раскрывшие ему суть той давней истории, решившей его судьбу.
А тогда было так: он очнулся в темном подвале, с недоверием убедился, что жив и даже более того — не ранен, сел, ощупал сырой пол вокруг себя и наткнулся на лежащего человека. Это был Веселов. Без сознания, но дышал он ровно, сердце билось, серьезных ран, кажется, не было. Васильев оставил его и стал искать выход из подвала, чиркая зажигалкой. Выход был, хотя и заваленный обломками. Он расчистил его, был день, светило неяркое солнце, по незнакомой улице шли моряки, наши, советские. Он устал, кружилась голова, его заметили. «Не ранен, браток?» — спросил кто-то. «Нет, — покачал он головой, — там дружок лежит, помогите». Веселов не приходил в себя, на попутной машине его отвезли в медпункт. «Контузия, — сказал усталый доктор. — Может, вытянет. Где это вас зацепило?» — «Снаряд рядом взорвался, — ответил Васильев. Взяли все-таки Никель?» — «Три дня назад взяли, — не понял доктор. — По Норвегии топаем». — «Так это не Никель?» — удивился Васильев. «Киркенес это, Норвегия. Тебя что, тоже контузило?» — «Какое сегодня число?» — Двадцать пятое октября… Ну-ка, дай тебя осмотрю…» — «Я ничего не помню, — честно сказал тогда Васильев. — Где же мы были три дня? И как оказались здесь?» — «Сорок километров. Да еще каких!..» — вздохнул доктор и тихим голосом посоветовал помалкивать. Или придумать что-нибудь на худой конец. «Не поймут в особом отделе… Ты же совершенно здоров. И дружок тебе не советчик».
Васильеву нечего было скрывать, он был молод, честен, свято верил в справедливость, считал, что и биография, и репутация у него безупречные и, кроме того, решил, что их подобрали свои ребята, привезли сюда и оставили в подвале на окраине города… Он долго искал своих, казалось, что сейчас ему все расскажут, обнимут, недоразумение разъяснится, и лишь бы друг остался в живых, а нее остальное — ерунда.
Да, он нашел своих. Но никто не смог объяснить, что же случилось с ним. Потому что Геннадий Веселов все эти дни был с ними. Он тоже не знал, куда делся друг и рассказывал лишь, что потерял его из виду в бою на окраине Никеля. Его, Васильева, уже считали без вести пропавшим, сияли с довольствия и только непрерывные бои помешали послать матери скорбное извещение.
«Нас же контузило вместе! — возмущался Васильев. — И очнулся я рядом с ним. Он-то как попал в подвал?» — «Этого мы не знаем, Миша, — говорили ему и отводили взгляд. — Генка был с нами при наступлении. Потом, да, потерялся. А как попал с тобой в одну компанию — не знаем. Уж не обижайся…»
Да, было бы лучше, если б он успел придумать хоть относительно достоверную историю, но он стоял на своем, и рано или поздно ему пришлось давать показания в особом отделе. Он быстро запутался в каверзных вопросах, вспылил в ответ на язвительные намеки особиста и дождался уже не намеков, а прямых обвинений в предательстве и дезертирстве.
Выходило так, что он, специально вырвавшись вперед, перешел на сторону врага и ушел с ним за границу. Нет, это не было сдачей в плен, это был побег к своим агента, шпиона Михаила Васильева. («Как, кстати, вас зовут на самом деле?»).
Стремительное наступление наших частей сорвало планы агента. Он был или брошен за ненадобностью немцами, или просто не успел уйти. Вполне возможно, что первым его обнаружил Веселов, был обманом завлечен в подвал, где Васильев решил убить нежелательного свидетеля, но ему помешал артиллерийский снаряд, угодивший в дом. Придя в себя, Васильев понял, что бежать поздно, и решил разыграть бездарную комедию о полном провале памяти…
Чудовищная нелепость обвинения совершенно выбила Васильева из колеи. Кажется, он и ляпнул что-то неподходящее сгоряча и лишь усугубил свою вину.
