В круглом окошке помещения под эстакадой горит свет. Дэвид Штамм стоит таким образом, чтобы можно было наблюдать за окном и небольшой дверью рядом с ним. «Все как прежде, — думает он, — как будто время в этих стенах из обожженного кирпича остановилось. Свет горит, потому что старый Вацек еще не спит и, словно гимнаст, балансирует на шаткой стремянке у книжных полок, просматривая новые поступления. Хорошо бы сейчас пойти к нему. К нему можно было приходить в любое время, даже ночью. Мы выпили бы с ним кофе по-турецки из старых, времен его студенческих лет, чашек, а потом я бы просмотрел новые поступления, которые он заботливо отобрал для меня. Но, к сожалению, время не стоит на месте. И старый Вацек отправился туда, куда мы все попадем рано или поздно, а за окном, в котором горит свет, заседает «Клуб якобинцев»…»
Штамм знаком с делом, которое западноберлинское управление по охране конституции завело на эту организацию. Одно обязанное ему доверенное лицо, занимавшееся чем-то между юстицией и политикой, дало ему посмотреть досье. И теперь Штамм знает, что в старой конторе Вацека собираются последние участники студенческих волнений 1968 года, ушедшие в себя и рассорившиеся друг с другом и с тем враждебным миром, о непостижимое могущество которого разбились все их идеалы. Люди, которые не могут разобраться в себе, а потому и в своих делах, снедаемые честолюбием и жалостью к ближним, зарвавшиеся и одержимые, опустошенные безрезультатной борьбой, но постоянно строящие новые планы и все время колеблющиеся между покорностью и жаждой мятежа. Состарившиеся юнцы, скрывающие свою бледность под густыми бородами, измученные бесконечными дебатами и образом жизни, публично отрицающие все общепринятые нормы, но дающие агентам тайной полиции основание характеризовать их в своих досье как политически сентиментальных и в принципе не опасных людей.
Дэвид Штамм все ждет. Кажется, само время горит у него под подошвами ног. С небольшого автофургона прямо перед входом в вокзал сбрасывают пачки утренних газет. Даже самая скудная информация представляет сейчас для него интерес, но он не может отлучиться со своего наблюдательного поста. Маленькая дверь в эстакаде открывается, и из нее выходит толстяк, упакованный в джинсовый костюм. Шагов десять ему приходится пройти по световому кругу, падающему на мостовую от мощных неоновых ламп над щелью ночного сейфа-автомата. «Да этого просто не может быть! — думает Дэвид Штамм. — Неужели фирма так никогда ничему не научится? Шпик, который уже тогда числился в платежных ведомостях фирмы и который поставил под удар двух непокорных членов производственного совета городского предприятия по вывозу мусора! В этом забытом богом клубе, над которым потешаются в управлении по охране конституции, они копошатся, как черви в дерьме. Как это на них похоже! Они всегда имели дело с мерзавцами и проходимцами и утверждали, что их представления о морали рассчитаны только на «посвященных», подобно тому как для посвященных существует высшая математика. Утверждали, что с мерзавцами жить можно, просто ими не должны руководить шарлатаны. Неспособные, некомпетентные, отталкивающие, аморальные! О, боже, я так часто сомневался в тебе, но сегодня благодарю тебя за то, что наши с ними пути разошлись. Мир велик, однако они мнят, что могут сделать его маленьким. И они разобьют его на мелкие кусочки, если их не остановить. Я не стремлюсь к величию, но со своего пути не сверну, даже если они нашлют на меня целую армию убийц. Я им не дамся…»
