Это был самый трудный вопрос. Оплакивая сына, они наверняка задавали его себе, не понимая до конца, что может за ним стоять. Они требовали ответа не от себя, а от судьбы. Сейчас же оба недоуменно смотрели на меня – нет, у них нет никаких предположений. Я понимал, почему они так отвечали: ведь если есть причина, значит, в жизни их сына не все было благополучно, значит, его доброе имя может пострадать… А теперь оно для них особенно дорого… Его поступок они воспринимали лишь как финал, катастрофу и не желали доискиваться причин, вникать в предысторию – по крайней мере в данный момент.
– Нет! – твердо повторил отец. – У нас нет никаких предположений.
Мать, до сих пор старавшаяся унять мелкую дрожь, от которой содрогались ее плечи, не выдержала и горько заплакала, издавая жалобные отчаянные стоны…
Родственница, взяв под руку, увела ее.
Отец сидел, бессмысленно уставясь в одну точку. От всей его фигуры веяло покорностью и бессилием.
Потом, как бы очнувшись, он показал мне кое-какие старые вещи сына, хранившиеся у них. Я взял только потрепанную записную книжку, заполненную номерами телефонов.
Было уже двенадцать, туман рассеивался.
Троянский сидел у себя в кабинете. Каждую осень и весну, когда у него начинается обострение язвы, он не ходит в столовую, а приносит с собой что-нибудь диетическое.
Подходя к нашему зданию, я почему-то тешил себя надеждой, что он проводит обеденный перерыв не за рабочим столом, но он был на своем боевом посту.
Я постучался и, услышав в ответ повелительное: «Входите!», предстал перед Троянским.
– Сядь, не торчи перед глазами, – сказал он, поскольку я встал у окна. – Не заслоняй свет – не у одного тебя плохо со зрением.
Я сделал несколько шагов по комнате, словно бы раздумывая, сесть или нет, а в сущности – чтобы показать Троянскому, что я не бросаюсь со всех ног исполнять его приказания, и сел напротив его.
– Я полагал, товарищ Троянский, что вы обедаете и мы можем отложить наш разговор. Но теперь, конечно, должен показать кое-что из сумки ищейки.
– Никто еще не награждал тебя этим прозвищем, уважаемый.
– Но сам-то я могу себя так называть?
– При других, не при мне. Хвастайся, сколько хочешь, перед своей Недялкой.
– Перед ней, – сказал я, – тоже не расхвастаешься. Она меня ни в грош не ставит. Да и вы тоже…
– Ха, ха, ха! – засмеялся Троянский.
Большое удовольствие доставило ему то, что Недялка тоже не слишком почтительно ко мне относится.
Троянский смеялся – это была хорошая исходная позиция для разговора. Даже если я его разозлю, то в худшем случае он придет в свое обычное мрачно-придирчивое состояние. Хуже начинать с ним разговор, если он уже настроен подозрительно-придирчиво…
Поясняю: когда мы познакомились, Троянский не походил на злую собаку, готовую в любую минуту броситься на тебя. Он был суров, но не мрачен, худое его лицо с пронзительными близко посаженными глазами было строгим, но во взгляде читалась готовность сменить гнев на милость, если… если ты ему понравишься. Он смотрит на тебя – и ты обязан сделать что-то, чтобы заслужить его одобрение.
Однако позже (когда я, к сожалению, уже был под его началом) у Троянского случилось прободение язвы. Не от хорошей жизни, конечно! И ему пришлось отказаться от всех восьмидесяти сигарет, которые он непременно выкуривал за день. Отсутствие никотинового допинга в корне изменило характер Троянского. Он стал злым, несправедливым и мнительным. Если бы его меньше ценили за деловые качества, то давно бы перевели куда-нибудь с повышением. Он сумел поссориться не только с нашим начальником, но и со всеми сослуживцами, равными ему по званию. Всем нам, его подчиненным, он время от времени устраивал жестокие разносы, не стесняясь в эпитетах. И непонятно почему – наверное, так взрослые относятся к шалостям детей, – после первых же вспышек мы стали относиться к Троянскому терпеливо и снисходительно, тем более что, отбушевав, он разговаривал со всеми по-дружески, и подчиненные чувствовали себя равными ему, а он относился к ним как к закадычным друзьям.
Но, безусловно, главное заключалось в том, что Троянский был превосходным работником. За последние годы его блестящие решения по нескольким невероятно запутанным делам стали классическим образцом оперативной работы.
Так вот я и разговаривал с ним – всегда оставаясь начеку. Разыгрывал сцены, приспосабливаясь к его настроению, принюхивался и прислушивался, прежде чем войти в его кабинет.
– Посетил место работы и повидал родителей, – коротко доложил я.
Троянский поджал губы и, нервно постукивая карандашом по столу, точно куда-то спешил, взглянул на меня исподлобья.
– Если вы чем-то заняты, не буду вам мешать, – сказал я.
Я прекрасно знал, что он никуда не торопится. Но изображал деликатность.
– Ладно, ладно, выкладывай.
– Ни малейших свидетельств о причастности к делу других лиц. Пузырька от снотворного я нигде не нашел. Он мог наглотаться таблеток перед тем, как вылез из машины. При первоначальном осмотре мы пузырька тоже не нашли и вряд ли найдем, но все же не мешает еще разок осмотреть машину.
– Чего же ты ждешь?
