– Давай-давай, чего извелася, – отчего-то басом продолжила кофейница, – посмотрим, чего, как будто мы так не видим. Ну что, баба, вся в кренделях ты – то ли «О», то ли «С», и «В» вот еще вижу. Сразу скажу: присушить энтого «С» можно, конечно. Но что получится – неизвестно. Можт, лучше станет. А можт, хуже. Дык, дело-то такое. Не знаешь, как сложится. А так-то он на исходе. Завтра расстанетесь. Подарки-то дарил тебе? Норку дарил, золото дарил? А вот завтра подарит, на прощание, дык, и расстанетесь. Навсегда…
Захаровна вынула откуда-то колоду обыкновенных карт, не Таро, новую на вид. Все фигуры отличались исключительной порочностью лиц, особенно дамы. Аксинья сжала кулаки. Роскошный французский маникюр впиявился в нежную кожу ладоней. Вава положила ногу на ногу и потрогала для верности коленку.
Кофейница метнула в каком-то странном порядке карты на стол, подвигала руками, что-то пробормотала негромкое, но убедительное. Замолчала. Смешала мгновенно в единое целое, уставилась на Аксинью небольшими глазами цвета меда и все тем же пугающим басом спросила:
– Продолжать будем? Материал принесла?
Аксинья мелко закивала.
– Ложь сюда. – Захаровна ткнула кряжистым пальцем в белую тарелку с золотистым ободком.
Точно такие же тарелки имелись в доме Аксиньи, и она почему-то растерялась. Внезапным предательством показалось ей класть безумные наборы из волос и ногтей Семена на почти родную тарелку. Но Захаровна смотрела выжидающе, свечи сгорали с легким потрескиванием, дама пик из картонного наброса подмигнула.
Аксинья выдернула из сумки полотняный ком и плюхнула на тарелку. Носовой платок, завязанный узлом, поволновался в потоке кондиционированного воздуха и замер, красно-клетчатый, биологически наполненный.
– Фотографию надо? – пискнула она, спрятав трясущиеся руки под столешницу.
– Не надо мне никаких ваших фотографиев, – проворчала Захаровна, – баловство все это, фотографии… Вы лучше того, идите-ка отсюда. Там вон подождите, дык, чтоб чего не вышло.
Вава, расплетя ноги, метнулась к выходу, ее сумка упала на пол, и она хорошенько поддала ее, чтобы не терять времени и не находиться в страшном месте лишнего.
Сумка перепрыгнула через небольшой порог и послушно поджидала ее в комнате с высокой кроватью и горой разноразмерных подушек.
– Аксинья, давай все отменим, – простонала Вава, – блин, страшно-то как! Страшно!
С высокой кровати спрыгнул значительный кот, ярко-рыжий, полосатый. Выгнул спину, потянулся.
– Красавец какой, – немного отвлеклась Вава, – кис-кис-кис… Это кто такой хорошенький котик? Это у кого такие большие глазочки? Это у кого такой мокренький носик?
– Да уж не у меня, – грубо отвечала Аксинья. Она дрожала. В пальцах прыгала сигарета. Закурить Аксинья не решалась. Кот невозмутимо поводил треугольной крупной головой.
За закрытой кухонной дверью было тихо, так тихо.
