Зато каждая петелька, соскользнувшая с этих спиц, на мгновение приближает ее к смерти, и, сама того не ведая, она этому радуется.
— Неужели все свои умозаключения вы строите на одном-единственном факте: что она не участвует в игре в шахматы? — воскликнул Джордж, отказываясь поверить услышанному.
— Не только, — ответил Уайт, — она и в жизни не участвует.
— Но что же вы понимаете под этим словом: “жизнь”?
— Многое, — сказал Уайт. — Жажду знаний, стремление к творчеству, способность к сильным чувствам. Да, многое.
— В самом деле, многое, — усмехнулся Джордж. — Все это громкие слова, не более того.
И вновь язвительная гримаса пробежала по лицу Уайта.
— Очень громкие, — заметил он, — боюсь, слишком громкие, для Луизы.
И он тронул фигуру, заставив тем самым Джорджа переключить свое внимание на шахматы.
Судя по всему, Уайт понял, что нащупал слабое место Джорджа, и, исследуя его вновь и вновь, он извлекал из этого занятия чисто садистское удовольствие. Свои гамбиты он разыгрывал в беседах в том же стиле, что и на доске: жестко, точно, продвигаясь вперед к неизбежному выводу, поражая столь характерной для всей его личности хвастливой дерзостью. Временами Джордж особенно мучительно ощущал свою беспомощность, и тогда ему хотелось умолять Уайта раз и навсегда оставить Луизу в покое. Но он так и не смог на это решиться: что-то в глубине его сознания предупреждало Джорджа, что странное пристрастие Уайта к подобным рассуждениям — такая же неотъемлемая часть его натуры, как и его удивительные шахматные способности, и, если Джордж хочет, чтобы все продолжалось, ему придется согласиться на условия Уайта.
А Джордж страстно желал продолжения, он уже не мыслил себе другой жизни, он отчаянно нуждался в Уайте. И особенно это чувствовалось в такие вечера, как в тот ужасный вечер, когда он, вернувшись домой, объявил Луизе, что не будет некоторое время ходить на работу. Нет-нет, его не уволили, просто ему предложили что-то вроде отпуска, чтобы он отдохнул и поправил свое здоровье. Хотя, поспешно добавил он, увидев, что лицо Луизы вытянулось и побледнело, он никогда в жизни не чувствовал себя лучше.
И во время сцены, последовавшей за этим сообщением, когда Луиза, стоя перед ним, яростно выкрикивала ему в лицо все, что она о нем думала, Джордж, страдающий и потрясенный, вдруг осознал, как горькая истина сказанного Уайтом мощным потоком разливается в его мозгу. И только позже, когда выдохшаяся Луиза вновь поместилась в своем кресле, устремив в стену пустые глаза и положив для утешения на колени вязанье, а он сел за стол и расставил шахматы, он почувствовал наконец, как отступает мутная волна горько-соленой боли, захлестнувшая его мозг.
— А ведь есть же выход, — мягко заметил Уайт, обратив взгляд в сторону Луизы, — удивительно простой выход, если как следует подумать.
Джордж почувствовал, как по спине пробежал холодок.
— Не хочу об этом слышать, — хриплым голосом ответил он.
Но Уайт упорно продолжал:
— Приходилось ли вам замечать, Джордж, — говорил он, — что вот эта никчемная банальная картинка на стене в безобразной раме в стиле барокко, которой так восхищается Луиза, очень напоминает трогательную маленькую флейту в тот момент, когда она изо всех сил пытается переиграть весь оркестр?
Джордж кивнул на доску.
— Первый ход ваш, — сказал он.
— А! — отмахнулся Уайт. — Партия подождет. Сейчас я расположен поразмышлять о том, чем эта комната и весь этот прекрасный дом могли быть, если бы целиком принадлежали вам, Джордж. Вам одному.
— Лучше займемся шахматами, прошу вас, — умолял Джордж.
— И еще, Джордж, — неторопливо продолжал Уайт, слегка наклоняясь вперед, и вновь из глубины его глаз на Джорджа глянул его странный отчетливый образ, — вспомните о самом главном. Ведь если бы вы жили один в этой комнате, в этом доме, никто не смог бы требовать от вас прекратить игру. Вы играли бы с утра до вечера, по ночам и снова утром — когда только вам захочется! И это не все, Джордж. Можно было бы выбросить в окно эту картину и повесить вместо нее что-нибудь приличное: несколько хороших эстампов, например, — ничего экстравагантного, упаси Бог! — просто несколько стоящих вещей, которые радуют глаз каждый раз, когда входишь в комнату и видишь их.
А пластинки! Насколько я знаю, пластинки сейчас просто чудесные, Джордж! Представьте, вся комната полна музыки: оперы, симфонии, концерты, квартеты — выбирай и слушай сколько душе угодно!
Все ближе и ближе видел Джордж свой образ в этих глазах, от торжествующего потока слов и от их ужасного истинного значения кружилась голова. Заткнув уши, Джордж неистово тряс головой.
— Вы безумец! — кричал он. — Остановитесь! И к своему ужасу, обнаружил, что сквозь плотно прижатые к ушам ладони голос Уайта слышен так же ясно и отчетливо, как и всегда.
— Может быть, вы боитесь одиночества, Джордж? Но это же глупо.
Вокруг вас так много людей, которые хотели бы стать вашими друзьями, они были бы рады разговаривать с вами и, что еще прекраснее, слушать вас. Среди них есть те, кто полюбил бы вас, если бы вы того захотели.
