Девушка до сих пор помнит, как дрожали руки от унижения, как перехватило дыхание от ярости, как хотелось тут же приказать отрубить ему голову. Тогда она поклялась, что русский дипломат никогда не доберётся до Константинополя. И вот теперь видит его снова. Как он улыбается, несмотря на раны и усталость, как бросает какую-то шутку, и все вокруг смеются, словно перед ними не враг, а давний друг.
Что-то в груди Зейнаб сжалось — странное чувство: тёплое и тревожное одновременно. Непонятное. Пугающее. Она встряхнула головой, отгоняя наваждение.
— Я Мустафа Рахми-бей ибн Сулейман. Каим-Макам Эвлии, блюститель закона и меча падишаха! — голос бея прокатился по палубе.
Зейнаб вздрогнула. Этот напыщенный индюк, этот трус, этот… теперь говорит с врагом, словно с равным? После всего, что произошло?
— Русский! — решила она вмешаться, пробиваясь сквозь толпу моряков и пассажиров. — Из-за тебя уничтожен корабль! Ты ответишь за случившееся перед султаном!
— Русский!
Этот голос я узнал бы из тысячи: та самая турчанка с базара. Теперь она кричала что-то, указывая на меня. Я был слишком измотан, чтобы разбирать её слова, но догадывался: ничего хорошего.
— Дипломат!
Кто-то тронул меня за плечо. Я обернулся. Зафир и бей склонились, в их глазах была смесь беспокойства и… уважения?
Проморгался, стряхивая с ресниц солёные капли. Впереди всё ещё плясали тёмные точки, но постепенно зрение приходило в норму.
— Клянусь кровью, — начал Мустафа, — я ошибся в тебе. Твоя молодость… — он качнул головой, подбирая слова. — Ты воин, каких ещё поискать, в тебе нет страха. А твоя сила… — бей замолчал на мгновение. — Я рад, что на моём жизненном пути попался такой враг. Боги показали, что противник может меня многому научить. Признаю, ты уже не раз спас мою жизнь! Прости меня, русский.
Я с трудом сдержал смех. Час назад этот турок лежал в луже собственной крови, истекая на полу каюты, а теперь философствует о врагах и богах.
— Целоваться не буду! — хмыкнул я, отплёвываясь от морской воды.
Бравада бея как-то сразу утихла. Он отступил на шаг, растерянно моргая. Не ожидал сарказма в ответ на свою высокопарность?
Зафир помог мне подняться, и я прислонился спиной к борту нашего нового транспорта. Ноги дрожали от слабости, но стоять могу. Уже хорошо. Оглядел пассажиров и экипаж: людей много, места мало. На пиратской шхуне явно не рассчитывали размещать столько народу. Как говорят у нас, в тесноте да не в обиде.
— Из-за русского уничтожен корабль! — заявила турчанка, пробираясь ко мне сквозь толпу.
Я вопросительно посмотрел на Зафира, тот шёпотом перевёл её слова. Понятно. Значит, решила натравить на меня пассажиров? Устроить бунт? Перевести стрелки? Нет, девочка, ты не с тем связалась. Я деспот и тиран в душе, а тираны не терпят соперников.
Схватился за плечо турка и подтянулся, чтобы казаться выше. Нужно было быстро переломить ситуацию в свою пользу.
— Переводи, что я сейчас скажу, — кивнул Зафиру, глядя прямо в глаза турчанке. — Господа! На вас напали ваши же пираты. Удивительная страна, ничего не скажешь… — я сделал паузу, оглядывая собравшихся. — Я ваш враг. Русский, который едет к султану подписывать позорный для турок мир.
Повисла гробовая тишина. Даже Зейнаб заткнулась, не ожидая такого прямолинейного заявления.
— Вот только я, враг, спас ваши жизни! — мой голос окреп, зазвучал увереннее. — Я дал отпор пиратам, убил их и захватил это судно.
— Если бы ты не начал, то они бы просто взяли товары и ушли! — фыркнула турчанка, вздёрнув подбородок.
Зафир торопливо перевёл, виновато посмотрев на меня, как будто ему было неловко за соотечественницу.
Голова гудела от усталости и напряжения. К тому же эта постоянная канитель… Говоришь фразу, ждёшь перевода, потом ответа, потом снова перевода. Утомительно.
— Хорошо сказать «кому-то», — я нарочито медленно окинул взглядом фигуру турчанки. — Не знаю, видимо, девочек тут не учат молчать в присутствии мужчин. Так ещё они почему-то решают, что могут спорить с мужчинами. Учить их, — усмехнулся, добавив: — чести, достоинству и долгу.
Было видно, как Зейнаб подавилась словами. Лицо её залилось краской то ли от гнева, то ли от унижения. Ещё бы, такое оскорбление, да на глазах у всех!
Среди пассажиров поднялся гул, и мнения явно разделились. Часть смотрела на меня с недоверием, но многие кивали, соглашаясь с моими словами. Особенно мужчины. Классика: ничто так не объединяет, как общий враг.
— Кто считает, что я не прав? — спросил я, обводя взглядом собравшихся.
Зафир перевёл, и над толпой повисла тяжёлая пауза. Затем медленно и неуверенно поднялось несколько рук: десять человек, не больше. Среди них — турчанка, её слуги и телохранители.
Я указал на бунтовщиков, медленно поднимая ладонь:
— Вы! За борт!
Простая фраза, но сколько в ней силы. Руки начали опускаться, на лицах — смесь страха и недоверия. Неужели я серьёзно? Неужели правда выброшу их в море?
— Ты не посмеешь! — крикнула Зейнаб, но даже в её голосе проскользнула нотка сомнения.
— Корабль захватил я, — пожал плечами, стараясь выглядеть равнодушным. — Он мой.
