Схватил ещё кусок — побольше. Ел руками, не церемонясь. Жевал громко, с наслаждением, глотал, почти не пережёвывая. Голод требовал немедленного утоления. Я заедал это овощами. Протянул руку к ближайшему кубку и отпил глубоким глотком. Вино — крепкое, терпкое, с нотками фруктов и дыма. Оно согрело горло, разлилось теплом по желудку.
— Ничего, что я угощусь? — спросил, глядя прямо в глаза генералу.
Никто не ответил.
— Ладушки! — кивнул и продолжил есть.
Наблюдал за их лицами, пока насыщался. Шок, страх, ярость, недоумение — все эти эмоции сменяли друг друга в их глазах.
Продолжил трапезу, чувствуя, как с каждым куском сил прибавляется. Тело жадно впитывало питательные вещества, восстанавливаясь после долгого голодания. Мозг работал яснее, мышцы наливались энергией.
Снова всё идёт по моему плану. Даже как будто жить стало проще. Это от контроля или от того, что поел? А может, то и другое?
Допил вино, смакуя последний глоток, отодвинул пустой кубок и встал. Посмотрел на них — холодно, оценивающе. Эти люди привыкли командовать, привыкли внушать страх, теперь они сами боятся. Ирония судьбы.
— Оторви им головы, воткни на копья и поставь перед воротами, — сказал я голему, а сам встал и вышел из палатки.
Не стал оборачиваться. Знал, что статуя выполнит приказ в точности. Мне нужно было проверить, справляется ли она со сложными составными задачами. А этот приказ содержал целых три действия: оторвать головы, нанизать их на копья, установить копья перед воротами.
А ведь у них был шанс всё тихо-мирно решить. Когда я только попал в плен, мог бы договориться об отступлении джунгаров, о перемирии, но они выбрали путь силы, путь жестокости. Теперь получат то же самое в ответ.
Моя статуя работала. Я слышал звуки разрушения, треск ломающихся костей, хруст разрываемой плоти. Не испытывал ни жалости, ни отвращения. Вот бы сейчас увидеть лицо Ростовского, когда он оценит, что статуя Топорова прислуживает мне.
Я гулял по лагерю, дожидаясь следующего этапа своего плана. Криков больше не было, звуков сопротивления — тоже. Всё закончилось быстро и предсказуемо.
Когда взошло солнце, то лагеря джунгаров больше не осталось. Точнее, не так. Он как бы был: палатки всё ещё стояли, костры тлели, оружие лежало там, где его бросили, но без людей всё это выглядело как декорация, как заброшенная сцена после окончания спектакля.
Только кони выжили. Я специально приказал монстрам не трогать животных — они ни в чём не виноваты. Остальное — остатки, обглоданные кости, клочки одежды, брошенные личные вещи. Свидетельства того, что ещё вчера здесь жили люди.
Больше времени потратил на перемещение своей армии обратно. Монстры довольные. Ещё бы, такой им праздничный ужин-завтрак организовал, никого голодным не оставил. И кто после этого плохой хозяин?
Теперь степные ползуны с песчаными змеями смогут производить больше манапыли. Мясные хомячки размножились уже. Сотни тысяч новых насекомых у меня появилось, да ещё и пушистиков — парочка-другая тысяч.
И вот я стою рядом с копьями, на которых головы командиров и генерала, и смотрю на ворота столицы монголов. А оттуда смотрят на меня. Лица на стенах — ошеломлённые, испуганные. Удивлены, наверное, немного степняки. Только что они увидели целый лагерь джунгаров, уничтоженный за пару часов перед рассветом.
— Ну и? — спросил сам себя. — Долго мы будем стоять и ничего не делать?
Могли бы и лучше постараться. Пришлось, как дураку, ждать почти час.
Наконец-то! Тяжёлые створки со скрипом начали расходиться в стороны, открывая проход в город. Сердце забилось чаще. Вот он, следующий этап моего плана.
Ворота распахнулись полностью, открывая вид на широкую улицу, ведущую вглубь города. По обе стороны выстроились воины — настороженные, готовые к бою, но не нападающие. Они боялись. Я чувствовал их страх, он висел в воздухе, густой и осязаемый.
И там, в центре открывшегося прохода, стояла Цэрэн. Сестра хана выглядела точно так же, как при нашей первой встрече. Высокая, стройная, в традиционном одеянии. Длинные чёрные волосы заплетены в косы, украшенные костяными амулетами. Лицо бесстрастное, словно вырезанное из камня. Но глаза… Глаза горели яростью и ненавистью.
«Ну, сестрёнку мы твою выманили… — сказал я мысленно хану. — Теперь будем с ней разбираться».
Ощутил его присутствие внутри своего сознания — холодное, расчётливое, довольное. Он ждал этого момента, жаждал противостояния с сестрой. Старые счёты, древняя вражда, и я стал оружием в семейной распре.
Она вышла одна. Самоуверенно? Или это часть какого-то ритуала? Лицо у дамочки не такое довольное, как когда впервые меня встретила. Тогда смотрела с превосходством, с уверенностью хищника, загнавшего добычу в угол. Теперь в её взгляде читались напряжение, настороженность, даже… страх? Нет, не страх, а уважение. Вынужденное, неохотное, но уважение.
Улыбнулся и помахал ей рукой. Нарочито небрежно, словно старой знакомой. Демонстративная наглость, рассчитанная на то, чтобы выбить её из равновесия.
