Митрич широко развел руками в стороны, очевидно показывая размер своей личной аномалии, и запрокинул голову вверх, по привычке вглядываясь в голубое весеннее небо. Его плохо подстриженная борода воинственно торчала вперёд, и в ней явственно виднелись остатки вчерашнего завтрака. Говорят, что когда-то Митрич был доцентом провинциального ВУЗа, потом по партийной путевке преподавал основы материализма и научного коммунизма в швейном ПТУ. Однако, после вдумчивого и многолетнего ознакомления с запрещенной зарубежной самиздатовской литературой категорически поменял профиль своих занятий, и вскоре стал ещё одним сознательным больным ЧМО — безобидным стариком Вселенычем. Без малейших признаков родственников, друзей и единомышленников на воле.
— А ты сам-то веришь в своих пришельцев, Митрич, — с некоторым интересом покосился на него Фёдор Ступин, — или это только они — в тебя?
— Вопрос веры — это самый фундаментальный вопрос мировоззрения и мироздания… — Вселеныч гордо разогнул указательный палец и ткнул им в окружающее собеседников нехитрое больничное мироздание.
Ступин посмотрел вдоль пальца, куда было указано, и обнаружил, что в этот момент недалеко от крыльца ЧМО-2 показалась дежурная нянечка в телогрейке поверх белого халата. Она терпеливопривычно тянула на детских санках два огромных деревенских жестяных бидона с масляными надписями «каша» и «компот» на боках. Санки то громко шкрябали по протаявшему на весеннем солнце асфальту, то уверенно катились по больничным мини-сугробам.
— Ну вот и завтрак, — обрадовался Ступин.
Митрич в ответ насупился, медленно закрыл глаза и вытянул напряженные руки вперёд с широко растопыренными то ли по методу доктора Рудинштейна, то ли интегральной йоги Ауробиндо Гхоша, пальцами. Его дыхание замедлилось. Он, казалось, быстренько, по-стариковски вздремнул.
— Ребята, помогите мне бидоны на крыльцо занести, — послышался скрипучий голос нянечки. — Уж больно тяжелы…
Студент Ступин с готовностью ринулся по ступенькам вниз, спортивно схватил бидон с компотом за обе дужки, рванул его вверх, как диковинной формы штангу, и сделал пару шагов. После чего поднял голову на Митрича, надеясь на его моментальную солидарность и поддержку. В ту же секунду бидон тяжело и спонтанно вырвался из его рук и с нарастающим грохотом покатился по ступенькам, щедро извергая охлажденные компотные сокровища во все стороны.
Вселен Вселеныч, неотрепетированно покачиваясь в сидячем положении, висел в воздухе над скамейкой, примерно в двадцати сантиметрах над своими копеечными стариковскими очками, мирно лежащими непосредственно под ним. Снизу были отчетливо видны его не очень чистые ноги в рваных румынских носках, а также желтоватые подошвы огромных безразмерных больничных тапок. Полы его халата слегка развевались на сквозняке. Лицо Мит-рича излучало беспредельный покой и волю. То есть — что-то вместо счастья.
— Ай! Ох! — перекрестилась и громко запричитала нянечка, хлопотливо догоняя катящийся бидон. — Руки твои кривые! Сколько компоту зазря испортил!
Ступин ошарашенно поднялся через три ступеньки вверх, к Митричу, и несмело потрогал его за плечо. Старичок медленно и как-то прозрачно опустился вниз — прямо на свои скорбно хрустнувшие очки. И открыл глаза.
В глазах его мелькнуло лукавое.
В малом актовом зале для торжественных собраний Высшей Школы КГБ на сцене был установлен государственный флаг СССР и длинный стол для офицеров-преподавателей, партийного руководства и почётных гостей. Начальник ВШ генерал-лейтенант Аристотель Каинович Ендукидзе, маленький невзрачный человечек с водянистыми глазами, позванивая орденами и медалями, читал речь в микрофон, и его слова, подобно БТХВ удушающего действия фосгену, сладковато распространялись над притихшим залом:
— Наша партия доверила вам, товарищи, самое важное — охрану основ советской социалистической государственности. Офицер госбезопасности, чекист — это, прежде всего, носитель славных героических большевистских традиций ваших отцов и дедов, которые беспощадно…
Выпускник Андрей Андреевич Ступин сидел в восьмом ряду третьим справа. На вручение диплома об окончании он пришел практически прямо с последнего учебно-аттестационного задания. Позавчера во внутренней тюрьме на Лубянской площади, дом номер два, он в два счета на допросе расколол Ерофея Скварыгина — известного в европейских кругах художника-авангардиста, диссидента, платного осведомителя госбезопасности и перевербованного агента одной из западных разведок. Вообще-то, после Виктора Ильина, покушавшегося на жизнь дорогого Л.И.Брежнева, в шестиэтажной внутренней спец-тюрьме больше постояльцев не держали. Но агент Скварыгин с псевдонимом «Шкура» оказался особым случаем, для которого сделали небольшое исключение. По косвенным данным этот неоднократно проверенный товарищ вдруг проявил преступную неавторизованную активность. А именно — провел ряд глубоко личных финансовых операций с валютой во время своей последней служебной командировки в Чехию.
