Двойники полностью

Маршрут скорее проло жи нам, астрогатор,

Не все домой вернемся — ну и пусть!

На слабой тяге не уйти от сверхгиганта,

Гиперболическая нам теперь недостижима,

На круговой орбите нету варианта —

Фотонный звездолет фатально закружило.

Метеоритная пробоина в корме,

И кислороду на каких-то два часа,

Глоток земного воздуху бы мне,

И смерти честно посмотреть в глаза.

По курсу прямо — астероидный поток,

Налево — тяготенье суперновой,

Ну дайте же земного воздуху глоток —

Я проломлю поток броней шестиметровой.

Я спокоен как атом, и я хохочу —

Смерть опять по касательной нас облетела,

Выжигаю резервы, но всё же лечу,

Вырываясь из плена небесного тела!

Заданье выполнил, пора домой,

На землю-матушку спускаемся с небес,

Цветов не надо мне — я вовсе не герой,

(Сбивается.)

Я лишь… Мы лишь… На Южный Крест? Наш крест?

Мы лишь на землю крест с небес?..

Зачем? Черт, забыл…

(Умолкает, тупо уставившись в космодесантские штиблеты; садится к костру.)

Автор: Опять шаги. Кто это будет?

Как будто не спешит.

Остановился даже…

Так выйди же на сцену,

Крепыш из старорусских сказок!

Хоть нехотя, а вышел.

В косоворотке и штанах холщовых,

Да хромовый сапог на босу ногу.

Бредет крадучись вдоль по сцене,

Костер минуя…

Постой, куда ты?

Дойдя до противоположного конца сцены, человек останавливается и неторопливо выходит на авансцену.

Сновидец: Не сон, не сон вас губит, человеки!

Кишечные проблемы: запоры и поносы,

Сердечные дела: любовь и нелюбовь —

Всё это вид болезни лишь одной —

Бессонья!

(Зевает.)

Вся ваша эта жизнь

Как сдобный пирожок —

Съел маленький, казалось бы, кусочек,

Затем еще, еще —

И вот она, финита…

Нет тебя. Теперь ты умер.

Во гроб дубовой покладен,

И там лежишь, спокойный и холодный.

Над гробом сим восплачут и взрыдают,

Да только что ж теперь рыдать?..

Но это так для тех, кто и не жил,

То есть не спал, бессоньем удрученный.

Вне сна нет ничего.

Есть только сон.

И жизнь во сне — реальна, жи́ва!

О, эти сновидения мои, услада духа.

Но речь… ох, эта речь… Речь не о них.

Они — забава, так, услада.

Я о великом. Слушайте меня,

Пока я вас сновижу.

А то уйду в пучины, в толщи сна,

И вы развеетесь бесплотностью теней.

(Озираясь.)

Какой, скажите, странный сон.

Костер горит — воспламененье света.

И звезды рыжей бахромой,

Как будто бы индиго не хватило

Иль охры золотистой…

Нет, непорядок,

У меня не так, не забалуешь.

Так, значит, сон — не мой.

Так чей же, мать твою,

Я спрашиваю. Молчите вы?

Я понимаю всё, конечно,

Тот, кто сновидит этот сон, — вовне,

Его здесь нет, не видно паразита.

А-а. Так. Я, значит, в нем,

Забрел на огонек…

Что ж, перекантуюсь, осмотрюсь.

Всё интересно тут, забава всё:

Во снах чужих я не бывал доселе.

Но сметкой и умом не обделен,

Я понимаю — есть чужие сны.

Но вы уж, человеки, не взыщите,

Коль обнаружите себя во сне моем!

И в нем в неловком положеньи очути́тесь:

В гробу дубовом или же над гробом,

И стон истошный извергая.

Так не взыщите ж, человеки,

Я в том не виноват,

Что вы себе решили так устроить жизнь…

А почему, зачем?

Кем возомнили вы себя?

Вы говорите, этот мир — не сон!

Хе-хе, смеюсь я с ваших слов безумных.

Признайте ж наконец-то, остолопы,

Признайте, неразумные —

Я — вижу сон, и вы — во сне моем.

Признаете сей факт —

И будет вам бессмертье.

А смерти же — не будет никогда.

Поверьте мне. Ведь этот сон

Устроен мною милосердно.

Таков я, человеколюб,

Мужик простой, без завихрений.

Однако! Хочется пожрать.

Скажите… в этом сне бывает и такое.

Перечить я не стану, кому снюсь,

Тому, кто щас меня сновидит.

А просто сяду у костра

И наберу похлебки, по-простому.

Поем от пуза, заодно погреюсь:

Здесь холодно и как-то неуютно…

Ну а потом уж, не взыщите —

Спать лягу.

И во сне своем себя обрящу!

(Садится рядом с дикарем.)

На сцене появляется странствующий монах, инок. Тяжкая амнезия — не помнит, какого он вероисповедания.

Монах: А может, арианин я? Иль мерзкий манихей?

Несторианец я богопротивный?

Какая жуть!.. Монофизит?..

(Что-то бормоча под нос, движется к занавесу.)

А вдруг я патриот?

Какая гадость!..

(Уходит.)

Автор, прекратив раскачиваться в кресле-качалке, долго смотрит ему вслед.

На сцену, прикрывая лицо плащом от порывов ветра, шатаясь и согнувшись в три погибели, выходит странствующий актер, в возрасте.

Актер: Гром и молния! Мороз и слякоть!

О боги! Что это вдали?

Костер, тепло привала и похлебка?

Как кстати мне, актеру, посреди

Пространств постылых и холодных.

Искусство безразмерно, господа,

Точнее, бесконечно…

Да разве вам понятно, вам,

Ни разу не творившим

И драм великих жизни не игравшим?

Да, я актер, я шут, паяц, я клоун,

Я пульчинелла, с раною в душе,

С печатью мысли на челе глубокой…

Да, друг Горацио, на свете много тайн

Таких, что никому не снились…

Кипение страстей, кружение событий,

И жизни грозный хоровод.

Кровавая развязка. Роковая.

Всё я изведал вот на этой сцене,

Зовется что судьбою лицедея…

Когда-то был я молод —

Любовников отважных,

Героев дерзких я играл блестяще.

Затем каких царей переиграл!

Но Лир счастливей был меня стократ,

Когда слепой, безумный, одинокий