— Сама она писала. Иначе нельзя, должно было получиться самостоятельное произведение, без моей помощи, мою помощь материя тоже забыла бы. Я просто общался с ней. Нина хоть и… ну ты понимаешь, какой человек, но через нее мне помогало Солнце той Геи.
— Вот, Данила, всегда это так. В каждом мире нам помогает его Солнце. В твоем — Дух Науки, этот помощник был, как понимаешь, не вполне овеществлен.
— Наведенное галлюцинаторное воздействие? — старается понять на свой лад Голубцов.
— Не гадай. Просто духовная субстанция.
— Переменим, однако, тему, — предлагает Григорий.
— Что за зло такое, о котором говорил гиперборей Румворис? — спрашивает Данила.
— Мы, двойники, рождены, чтобы связывать миры, разные вселенные, чтобы существа из разных вселенных смогли общаться…
— Когда дорастут до этого сами, — уточняет Пимский.
— Но зло желает завладеть всем законом двойниковости, стать хозяином над мирами, оставить наш мир-звезду в одиночестве. Грубо говоря, оно желает выхватить из вселенных миры Геи — вся жизнь из них уйдет, — и создать свою антивселенную.
— Ты, Данила, как раз родился в канун последней битвы. Скоро произойдет решающий бой. Мастер Ри уже стоит в предопределенном месте, и Воин Солнца готов.
— Кто?
— Воин Солнца. Из нас, двойников, самый необычный — Мастер Ри. В нем нет субстанции жизни его Геи.
— Поэтому нет судьбы и, как говорил странник, его имя не записано в Книге Судеб.
— Да-с. А есть Воин Солнца и его субстанция жизни. Что это за человек — не знаем и мы.
— Я предполагаю, что он — гиперборей, — говорит Григорий.
— Не думаю. Наверное, человек, но достигший такой силы духа, что мог бы жить и среди гипербореев.
— Как бы то ни было, а он послан на ту планету, где гипербореи предусмотрели место последней битвы, где злу предоставлена возможность выйти в своем настоящем обличье и через «человека без судьбы» войти во все двойниковые миры. В своей самонадеянности оно, конечно же, не преминет этим воспользоваться.
— А Мастер Ри? По-моему, без субстанции жизни своего мира он и жить не сможет? — спрашивает Данила.
— Воин Солнца настолько высок духом, что может непосредственно общаться с Солнцем Геи. Он передал Солнцу часть своей субстанции жизни — из нее и родился Мастер Ри. Большего даже мы понять не можем. И я вижу, что ты не понимаешь даже этого.
— Получается, что катанабуси — приманка для зла?
— Весь его путь — его свободный выбор.
— А если бы он выбрал другое?
— Мастер Ри? Никогда.
— Ты ведь тоже не сбежал от трансмутации, — улыбается Григорий, — и от Беларусси с ее грибочками-ягодками.
— И что будет теперь?
— Как предрешено гипербореями. Имеется три исхода. Победа Солнца Мира, победа зла и затяжное противостояние.
— Значит, зло всё же может победить?
— Оно уже почти победило.
— Но на самом деле победить оно не сможет, не для того задумывалась битва, — Григорий более оптимистичен.
— Я скажу иначе, — продолжает мысль Пимский. — Оно временно ликует. Ибо у Мастера Ри нет выхода. Любое его действие или, как говорят юристы, бездействие — уже выбор. А всякий выбор означает, как написано в манускрипте Верных гипербореев, «отражение неживого в живом», то бишь зло вкладывает свою судьбу в Мастера Ри. А свою судьбу оно задумало давно и масштабно.
— Тогда я тоже не вижу выхода, — говорит Данила.
— И мы не видим. Не доросли до таких глубин понимания.
— Но я предчувствую нашу победу, — излучает энергичный оптимизм Григорий. Данила даже видит хлещущие вокруг него аквамариновые струи оптимизма.
— На самом деле нам страшно. Нет в нас закалки Воина Солнца.
Наступает тишина. Что-то прекрасное, зовущее привлекает внимание Данилы. Он оборачивается к горе. Гора поет.
— Тихо. Сейчас лучше помолчать, — шепчет Григорий.
Мощная симфония, фонтан тончайшей гармонии ударяет из всех кристаллов горы. Глубинный, кажется, проникающий все мыслимые дали звук исходит откуда-то из ее недр. Он захватывает всего Данилу, заставляет вибрировать каждую клеточку тела, каждую струну души. И воцаряется одно великое прекрасное чувство.
Песня горы замолкает так же внезапно, как и возникла. Легко, светло на душе. Данила вытирает проступившие слезы.
— Да, Данила. Она нас слышит, и поэтому решила успокоить.
— Ее зовут гора Прохладна, — сообщает Пимский. — Я хотел написать про нее сказку — ты же читал мои сказки, — но понял, что сказка окажется бледной на фоне образа Прохладны.
— Пора нам спускаться, — предлагает Григорий. — Пойдем к океану, к тому, что ты видел в обмороке, в лесу.
Они стоят на берегу океана, на розовом песке.
— Последнее, Данила, о чем мы можем сейчас тебе рассказать, — это темные двойники. Их запускает в миры зло, как свои щупальца. Все они двойники друг друга.
— Но при этом они люди, души у них есть, пусть испорченные этим злом.
— Они разные. Каждый настроен на какую-то стихию нашего мира. Это потому, что каждый из нас уникален, сын своей стихии. Вот мы — дети стихии памяти.
— Да не стихии, а мира памяти, — перебивает Пимский.
