А потом другая история, о юноше, приплывшем через большое синее море к своей возлюбленной. А на берегу вместо города, где она жила, — миртовая роща. В роще бродят олени и поют птицы. И юноша навсегда поселяется в этой роще, потому что в каждом новом рассвете над нею, над этим берегом ему видится улыбка любимой; в лунной дорожке ночью у берега — ее тихие шаги; в шелесте листьев — ее голос… И так юноша живет в этой роще, живет и не стареет. Он слагает удивительные прекрасные песни. И зовут его — Орфей. А возлюбленную — Мелодия.
Иногда же Мальчик приглашал Девочку в путешествие на воздушном шаре. Она таких путешествий боялась. Но храбрилась, мысленно себе говорила, что незачем быть такой дурехой, укоряла себя в боязливости, объясняла себе же, что ничего страшного в таком путешествии нет. Но в своих страхах Мальчику почему-то не признавалась. И вот они летят всё выше, выше облаков, сперва над белыми городами, истонченными высоченными зданиями, — и шпили пронзают облака, проплывают под самым воздушным шаром; затем они плывут над всегда спокойным лазурным морем; плывут в страну гор. Этих гор Девочка и боялась. Их воздушный шар оказывался таким маленьким и беспомощным среди исполинских громад.
Мальчик хочет подняться еще выше, чтобы посмотреть на горы сверху, но Девочка умоляет его не подниматься: там такое пугающее небо, такое фиолетовое, отчужденное.
И самым тихим, уютным местом, почти гнездом, оказывался всё тот же седьмой этаж в «их» подъезде, где по лестницам бродят невероятных пород собаки, подходят, здороваются; кошки ленивы, но при встрече тоже всегда поздороваются.
Марк вспомнил — тетрадь с «Романом» она дала ему уже во второй его приход. Он только вошел, а она быстро упорхнула в комнату и вернулась с толстенной тетрадью в коленкоровой обложке, протянула ему.
На лице смущение и испуг — она боялась расстаться с этой тетрадкой, но смущалась оттого, что не отдала ее сразу, в первый раз. Марк сказал:
— Так может, мне нельзя брать эту тетрадь? Тогда забери ее обратно.
Но она отступила назад, словно боялась, что он вернет тетрадь.
— Ну что ж, хорошо, я возьму.
Она сразу успокоилась.
А в конце повести Мальчик в одну из встреч говорит Девочке:
— Если придет дядя Марк и будет расспрашивать о нас, ты ему расскажи всё, что было, всё. Ему можно.
Бедная дурочка, своим «Романом» она рассказала ему о Григории.
Других напоминаний о том, что в этом мире когда-либо существовал молодой ученый, подающий надежды кибернетик и физик по имени Григорий Цареград, Марку найти так и не удалось.
В каждый приход Марка женщина с косичками ставила слушать пластинки одного и того же певца (речь идет о Петре Лещенко. —
Спи, мое бедное сердце.
Спи, усни…
Этим утром дюк Глебуардус проснулся в скверном расположении духа и с сильной головной болью. Нет, на этот раз не шампанское и не шотландка были тому виной.
Дюк позвонил, и на звон, как всегда, будто из пустоты возник верный Самсон. Как обычно, дюк приказал кофе и утреннюю почту, да еще попросил принести из библиотеки тома сочинений Верова. И в ожидании задумался.
Известия из двадцатого были неутешительны. Двойник выдвинул совершенно нелепую и пугающую версию исчезновения Пима. Версия основывалась на приблизительном знании «Леса зачарованного».
«Да ерунда это, — думал дюк, — я-то, наконец, прочитал полностью. Что ж, «
В это дюк поверить не мог. Скорее, выходило другое. Символист Василий — вот загвоздка. Фигура сия была совсем неясна дюку. Глебуардус ощутил укол совести, ибо пили они с Пимом в тот роковой вечер вместе. Но кто ж знал? Кто мог предположить?
Да, тут определенно кроется загадка. И мысль перепрыгнула на Григория Цареграда, на эту дикую повесть нелепой Нины, на это странное… послание?.. предупреждение?
— Кофе, ваше сиятельство.
Глебуардус принял чашечку и перевел взгляд на серебряный подносик с газетами. Поверх вороха «Ведомостей», «Известий» и прочего лежал внушительный казенного вида конверт, опечатанный внушительными же красными сургучными печатями.
— Ступай, голубчик, принеси же и книги, — Верова старик захватить позабыл.
