Я бы никогда не стала соревноваться с другой женщиной, да и по отношению к Пенни я скорее наблюдатель, который пытается понять, что делает ее такой сильной, уверенной и не нуждающейся ни в ком, кроме своей семьи. У нее нет помощников на подхвате, нет даже няни, и при этом она справляется блестяще. Благодаря Пенни брак у них крепкий и надежный. Благодаря ей есть круг близких друзей. И ужины во дворе тоже происходят благодаря ей: уверена, она всегда готовит сама. Идеальная мать. Я такой только притворяюсь. Даже не представляю, как нам стать ближе. В любом случае она меня к себе не подпускает.
После тридцати заводить подруг становится сложнее, ведь вы не проходили вместе процесс взросления. Не были вместе молодыми мамочками и не жили по изнурительному расписанию новорожденного: сон – кормление, сон – кормление. У вас не было общих бывших. С Пенни мы ограничиваемся формальными «привет» и «как дети?», но связи нет или она фальшивая, вынужденная, по необходимости. Как цитологический тест или маммография: болезненно, но нужно нашим мужьям.
Полагаю, с первого дня Пенни поставили условие: принять меня. Двое красивых мужчин, оба врачи и будущие партнеры. Я появилась позже и знала Скотта меньше, поэтому всегда была на шаг позади Пенни. С тех пор я постоянно играю в догонялки. Но Пенни слишком нравится меня уделывать.
Я не собираюсь открывать марочное шампанское, пока они там устраиваются. Ни за что. Кев уже подходит к их воротам, Элоиза идет за ним, а я в раздумьях стою на пороге и чувствую, как внутри закипает ярость.
Знаете что? У меня и свои дела есть. На барной стойке лежит список, где еще не все пункты отмечены галочками. Многое можно сделать и завтра, но почему бы не заняться этим сейчас, пока не все гости собрались. Для сегодняшнего вечера мне нужен лед, еще веганский сыр для Рози, а в ресторане «Бэй» ждут оплату за организацию праздника.
Возвращаю шампанское в холодильник к копченому лососю и сливочному сыру. На улице плачет Эдмунд, которого Рози опять обидела, и я вздыхаю. Пожалуйста, пожалуйста, не испорти выходные. Я думаю о дочери, эти мысли ранят и пытаются захватить меня целиком. Встряхиваю головой и отбрасываю их подальше.
На террасе Рози встает из-за стола, оставляя грязную тарелку и младшего брата с рулетом на коленях. Так вот в чем дело: она вывернула на него содержимое тарелки. Дочка становится агрессивной, как морской ветер. Минута спокойствия, и вот уже побежала рябь, и вся та благодать, что я наблюдала на пляже, тут же испаряется.
– Что ты натворила? – спрашиваю Рози, когда она заходит.
Плечи у нее успели сгореть. На коже проступают новые веснушки. Я же говорила намазаться кремом. Обещала сама ее намазать.
Дочка останавливается и в упор смотрит на меня.
– Я? Что я натворила? Спроси у своего золотого ребенка.
Когда она проходит мимо, я со злостью хватаю ее за запястье.
– Не говори так о нем.
Но дело в том, что Рози нравится мой гнев. В глазах у нее танцуют насмешливые огоньки, а меня пронзает боль. Наше противостояние, мои ногти, впившиеся в тонкое запястье, лишь доказывают дочери мою вину. В голове стучит: «Ты плохая мать. Забыла?»
– Мам, а что я не так сказала? Разве он не золотой?
Эту фразу можно понять по-разному.
Отпускаю запястье дочери.
– Иди ко мне. – Я собираюсь обнять ее.
Она ухмыляется и посылает мне воздушный поцелуй. Я продолжаю стоять, пока моя умная и почти взрослая дочь шагает к выходу. Эдмунд подбирает рулет с коленей и жует его, шмыгая носом. Меня пробирает озноб. Нужно надеть свитер.
Мы мчимся вниз по дороге, которую никогда не ремонтировали. Эдмунд звонит в велосипедный звонок, распугивая вальяжных чаек. Мы едем. Из тени на солнце, с солнца в тень. Черные волосы сына развеваются на ветру, как крылья ворона. Он едет передо мной и первым ныряет в тень. Еще звонок, и ноздри снова наполняются запахом битума. Облизываю губы и чувствую соль, а еще – неистребимый привкус, который липнет ко всему, разъедает и отравляет.
Высказывание Рози никак не выходит у меня из головы. Эдмунд яростно крутит педали.
– Осторожнее! – кричу ему.
Сын считает себя умнее всех, ведь он едет, виляя из стороны в сторону, как змея. Но всего одна выбоина, одна сосновая шишка, один велосипедист, выезжающий с виллы, – и самоуверенный мальчишка вылетит из седла и обдерет все колени.
– Сынок, притормози.
Я не хочу, чтобы он поранился или ему причинили вред. В первые три года жизни у него было достаточно боли, но мозг предусмотрительно заморозил воспоминания о раннем детстве. Теперь в его мире есть только я, любовь, поцелуи на ночь, книжки с картинками и яблочные дольки. Чистые простыни, взбитые подушки и молоко, когда захочет, а не когда уже устал плакать.
Но я знаю. Знаю, что он сейчас чувствует. Пик детства, у тебя захватывает дух, ты несешься под деревьями, усыпанными ягодами, ловишь лучики, пробивающиеся сквозь листву, и жмуришься. Поэтому я и разрешаю ему ехать с таким глупым безрассудством.
