Я впервые оказался в Крыму, где с тех пор стараюсь бывать ежегодно, а лучше — по два раза в год, и был очарован. Поездка и впрямь получилась замечательной — со стихами, задушевными разговорами о высоком, маленькими — на 400 граммов — бутылками шампанского и тихой неоднозначно успешной возней южными ночами. Здесь же в меня влюбилась моя первая жена (хотя роман наш начался позже, а сам я там ухаживал за другой), а Вензель небезуспешно приударил за будущим профессором филологии. Интересней же всего была сама то ли стихийно возникшая, то ли сознательно созданная нами модель власти и оппозиции. Адмиральский с любимчиками и, понятно, Гурвичем был властью, мы с Вензелем и немногие тяготевшие к нам — оппозицией, зато, как сказали бы сегодня, непримиримой. А главное, неконструктивной. Власти мы перечили всегда и во всем, а я с Адмиральским пару раз даже помахался на кулаках, правда, это были не драки, а их полудружеская имитация.
О «дедовщине». Мы поднимаемся на Чатырдаг трудным альпинистским маршрутом (потом нам выдадут значки «Альпинист СССР») с заходами в какие-то пещеры. Я — командир звена. Моему звену нужно, наряду с прочей поклажей, нести ведро воды. Предполагается, что мы будем нести его по очереди. Я объявляю: «Ведро будет нести тот, кто скажет пошлую шутку, — и будет нести его до тех пор, пока пошлую шутку не скажет кто-нибудь другой». В звене у меня Володя Волькенштейн, будущий кинорежиссер Владимир Алеников, он ничего, кроме пошлых шуток, говорить не умеет, а молчать не хочет или, скорее всего, не может. Он и несет ведро от подножия до вершины. (Позднее, уже перебравшись в Москву, Алеников показывал мне на домашнем проекторе — видео тогда не было — комедии, которые ему — как секретарю Григория Козинцева — выдавали на просмотр во французском посольстве. Смотреть было трудно: французского я не знаю, а Володя, вместо того чтобы переводить, ржал весь сеанс, хотя смотрел картину явно не в первый раз.)
Упоминаю этот эпизод как один из редких и мимолетных случаев собственного «хождения во власть»: слава богу, что я никогда нигде всерьез не начальствовал. Второй подобный случай произошел на картошке в университете: наш командир отряда — уже упомянутый любитель травки (и многолетний редактор русской службы «Би-би-си», а также первый муж моей названой сестры Тони, с которой он там, в колхозе, и сошелся; вторым ее мужем стал Николай Беляк) Ефим Славинский, слиняв по какой-то надобности в Питер, оставил меня начальствовать — и я тут же, злобно матерясь, чуть ли не с кулаками набросился на гигантскую неуклюжую однокашницу, едва не угодившую не то в сепаратор, не то в культиватор (до сих пор их путаю). А потом, опомнившись, вынул заначенную десятку и послал присматривавшую за нами колхозницу в магазин за водкой. В следующий раз я начальствовал целый месяц — все на той же картошке, но уже преподавателем — над очаровательно-разбитными студентками Текстильного института, и это тоже было печально, правда, чуть по-иному.
Так или иначе, все в Крыму было бы хорошо, кабы не неизбежная в те годы производственная практика. Мы и учились не десять лет, а одиннадцать, потому что в старших классах по два дня в неделю вкалывали на заводе. Кто вкалывал, естественно, кто сачковал, а к какой категории принадлежал я — объяснять излишне. На Металлическом заводе я с утра пораньше ломал все резцы, а если мне выдавали новые и уже заточенные (потому что ломал я их — даже те, что с победитовым лезвием, — как раз на заточке), исхитрялся сломать станок, после чего мастер, обматерив, отпускал меня домой.
Впрочем, иногда он, тридцатилетний полуинтеллигентный Володя, впадал в меланхолическую задумчивость и приговаривал: «Дурак! Ой, какой же ты, Витя, дурак…» Я напоминал ему, что в командном первенстве города по шахматам возглавляю сборную этого огромного завода (что меня и выручало, когда ставили оценки за производственную практику), а он, не зная, что шахматы не являются мерилом интеллекта, не находил ответа и вновь срывался на мат. В особенности в тот раз, когда я врубил свой дореволюционных времен токарный станок сразу на 1200 оборотов, не вынув ключ из патрона, — и ключ, пролетев в аккурат между Володей и мною, пробил застекленную стену метрах в пятнадцати у нас за спиной и рухнул в нижний ярус цеха, где монтировали невероятной величины турбины (главным конструктором завода работал муж Наталии Иосифовны Грудининой; впоследствии, выручая меня из очередных передряг, она пускала в ход и его обкомовские связи).
