— Ну, его к чертям! Давай-ка лучше выпьем еще водки! Твое здоровье!
Разве ради этого полковник И. И. Штейн сражался в русско-японскую войну? Ради этого стал командиром? Чтобы закончить свои дни в скорбном одиночестве в Раве? Жена, сын и дочь жили под Варшавой. Дочь училась на дантиста, сын, естественно, — в кадетском корпусе.
— Ну, будем здоровы, старина! За здоровье государя! Да здравствует все молодое и прекрасное! А ну давай пей, не отлынивай, старый черт!
Писарь выпил то, что ему причиталось, и вскоре заснул прямо в кресле.
Ну, скажите на милость, чем тут заняться полковнику?
Пошел к кухарке. Вот старая дура! С ней даже поговорить не о чем, до того глупа. Одно слово, баба. Солдаты жаловались, что она целыми днями к ним пристает. Охоча до мужиков!
Хотя с ней можно и выпить и переспать!
Так и продолжалось вечер за вечером, ночь за ночью.
Вскоре дела зашли настолько далеко, что уже ко второму числу у полковника не было ни рубля на водку, не говоря уже о других расходах. Он взял немного из казенных денег, которые были в его ведении. Это уже серьезно! Сорок рублей! Теперь придется экономить! Потом еще шестьдесят! Какой вкус у хорошего вина!…
— Подарил бы мне что-нибудь, старая свинья, — потребовала у него как-то кухарка.
— Денег нет, — ответил полковник.
— Возьми еще из казенных.
— Откуда ты знаешь?! И вообще, это неправда! Я оттуда ни копейки не брал.
— Да, как же! Ты каждую ночь, как накачаешься, во сне об этом бормочешь! Я даже рот тебе рукой закрывала, чтобы твой ординарец не услышал, какой у него славный командир! Ну, так что будешь делать?
Полковник дал ей денег, — разумеется, из казенных.
Неожиданно из Варшавы нагрянула ревизия. Полковник Штейн не знал, что предпринять. Если все откроется, — значит, конец карьере. В ужасе он бросился к ростовщику, и тот одолжил ему пятьсот рублей.
Ревизия ничего не обнаружила! Счета сошлись! Замечательно! Полковник снова был в прекрасном настроении и послал за писарем, чтобы вместе отпраздновать это замечательное, по его глубокому убеждению, событие. Писарь, однако, отказался.
— Ты что, подлец, брезгуешь моим коньяком?!
— Никак нет, ваше высокоблагородие, я… я… боюсь, что в городе пойдут разговоры.
— Что еще за разговоры? Какие разговоры? Разве ревизия нашла хоть малейшее нарушение?
— Никак нет, ваше высокоблагородие, это кухарка везде распускает сплетни. А по ночам, прошу прощения, ваше высокоблагородие, если позволите, слышно, как вы бранитесь и кричите…
— Черт с ними! Пей, и пусть эти идиоты из Равы болтают что хотят. Пей! Это все враки.
— Я и не сомневаюсь, ваше высокоблагородие, да только мне известно, что в Варшаву все время шлют жалобы о ваших попойках, а мне не хочется отправляться в Сибирь из-за того, что я с вами пью.
Вышвырнув за дверь жалкого труса, полковник послал за кухаркой, отругал ее, запретил распускать сплетни и пообещал новую шубу. И тут вдруг раздался звонок в дверь!
Так поздно!
— Иди посмотри, кто это. Меня ни для кого нет дома. Кого там черти носят?
— Может, это ревизор из Варшавы? Люди говорят, нам лучше бежать отсюда, Иван!
— Открой дверь и впусти его, — приказал полковник. На бедняге лица не было, и — что уж совсем не пристало солдату — он дрожал.
Кухарка впустила мужчину лет тридцати — чисто выбритого, не очень высокого, но весьма привлекательного. Это был Арнольд Барт.
— Вы по какому делу? — спросила кухарка за дверью.
— У меня частное дело к господину полковнику. Я от Заллера.
Ага, Заллер — это ростовщик. Должно быть, он хочет получить свои пятьсот рублей. Выставить его вон? Срок уплаты истекает только через два месяца. Но, может быть, лучше с ним договориться? Да, так будет лучше. Это будет по-умному.
— Заходите, пожалуйста!
Арнольд Барт вошел в комнату. У него были отличные манеры. Он низко поклонился, как бы извиняясь за сам факт своего существования!
— Садитесь, герр Барт, и рассказывайте, что вас ко мне привело.
— Мы одни?
— Можете говорить свободно. Не желаете ли водки? Ваше здоровье! Сигару? Огня?
— Меня прислал к вам ваш друг господин Заллер. Он хочет вам помочь. Вы сможете кое-что заработать и рассчитаться с долгами. У меня есть замечательный план. Мы будем печатать почтовые открытки с изображением российских банкнот. Желтые — один рубль, зеленые — три, голубые — пять, красные — десять. Вы меня понимаете? Очень милая и оригинальная идея. Бумагу купим в Антверпене, печатные станки закажем в Губене, а клише нам даст Владимир Литвинович, наш хороший друг из Садовой, под Лембергом. Вы понимаете?
Понимал ли полковник? Когда так много поставлено на карту, раздумывать не приходится, и полковник согласился.
— Только как нам попасть к Литвиновичу? — спросил он. — Мне придется сначала обратиться в штаб, за разрешением на выезд за границу.
