В повести «Двоюродные братья» есть ряд мест, в идеологическом отношении невыдержанных. Рабин односторонне рисует польских рабочих. По Рабину выходит, что все они принадлежат к ППС и все они почти постоянно проводят время в пивной. Польские рабочие у него не взяты органически в революционных ситуациях, а там, где он их сталкивает с революцией, они выходят у него очень бледными.
Вызывает недоумение эпизод с вечеринкой у Лейб-Иоселя, на которой присутствовала даже такая преданная коммунистка, как Малка. И все это происходит тогда, когда воздух накален, когда земля горит под ногами. Это звучит фальшиво.
Еще более непонятна вся «вторая половина истории» с Брахманом. Первая половина — его сионистическая формация — нарисована прекрасно. Неполностью оправдан, но все-таки сносен его переход к большевикам, но абсолютно непонятно, откуда набралось столько храбрости у этого полусентиментального, полуавантюристического типа, чтобы выдвинуть вопрос о самоубийстве, когда Советы окружены белополяками.
Эти недостатки все же не ослабляют общую художественную ценность произведений Рабина. Повесть «Двоюродные братья» является большой победой еврейской пролетарской литературы.
Б. М. Оршанский.
Откуда прибыл юн. в этот большой город, никто не знал. Звали его реб Элие-Шие. Жена его открыла мучную торговлю, а он сидел в синагоге и изучал талмуд. Но дела шли плохо, денег было мало, а муки еще меньше; соседи-торговцы же проклинали.
Потом умерла жена. Знакомые обвинили в ее смерти торговцев, которые ядом проклятий якобы извели женщину. Сам реб Элие-Шие не склонен был взваливать вину на соседей-лавочников, ибо умерла жена как раз в ту пору, когда лавчонка окончательно опустела. Умерла она, оставив двух дочерей-невест, но без женихов и без приданого.
После смерти жены в лавку сел сам реб Элие-Шие. Из жалости ему дали в долг два мешка муки, из жалости же ему не мешали торговать. Но обманывать, как это делали все торговцы, он не умел, так что не смог заплатить и за эти два мешка, к тому же он задолжал еще на похороны жены, и Элие-Шие решил послать своих дочерей работать на папиросную фабрику.
Первое время дочери приносили с фабрики по восьми пятиалтынных в неделю, а затем... привели женихов. Как это водится у людей, раньше вышла замуж старшая дочь. Ее муж остался работать на фабрике, а она перебралась в мучную торговлю отца. К муке она присоединила масло, сахар, сельди.
Потом вышла замуж вторая дочь и осталась работать на фабрике.
В год смерти отца обе сестры родили мальчуганов и разделили дедушкино имя: старшая дочь назвала своего сына Элие, младшая — Шие.
Обе сестры тогда уже затаили взаимную обиду. Укачивая мальчика, младшая рассказывала ему сказку о плохой тетке, захватившей торговлю.
Однажды обе сестры встретились на главной улице. Было это в канун субботы, сестры возвращались с базара. Старшая несла большую щуку, несла так, чтобы все видели эту щуку, как велика она, как свежа и дорога. Задрав голову, старшая тяжело и твердо ступала, стуча башмаками, и все обращали внимание и на нее, и на щуку.
Младшая застыдилась и покраснела. Ей казалось, что все видят в ее кошелке мелкую рыбешку, годную только на галушки! Едва коснувшись кошелками, сестры разошлись каждая в свою сторону. С той самой встречи сестры больше не видались и не показывали друг другу своих сыновей. Изо дня в день возрастала их злоба.
Потом сестры умерли. В городе говорили о фамильном пороке, который помешал женщинам этой семьи дожить до «своих» лет.
Тогда только двоюродные братья познакомились и стали друзьями.
I
Серые глаза у товарища Ильи, серые и беспокойные на солнце, а в тени, или в дни, когда солнца нет, глаза у него темные, карие, и через очки, со шлифованными четырехугольными стеклышками, они кажутся трепещущими огоньками. То, что глаза его на солнце серы, а в те дни, когда солнце — потухшая и остывшая печь, кажутся мерцающими огоньками, первой заметила его жена.
Теперь по утрам она продает газеты на широком проспекте главной улицы, выкликая новости и происшествия.
Иногда вставало воспоминание: поле, глубокая трава и час полуденного зноя, и над полем, над ними рассыпалась золотая копна волос. Он был молод и не носил очков. Она была тогда моложе и любила его. Из лесу плыл запах смолы, воздух был напоен этой смолой, оседавшей в глубокой траве, где они оба лежали и где она полчаса тому назад стала его женой.
Он лежал сытый и ленивый, с прищуренными глазами, греясь на солнце. Она придвинулась и вдруг сказала:
— Серые глаза! у тебя серые глаза, Илья! А я думала черные!
Это ее огорчило, и она подняла лицо к солнцу. Она теперь смотрела только на его брови,— густые, суровые брови.
Он устал или зол, — в этом она не могла разобраться. Она задумчиво молчала и неожиданно для себя спросила, устремив взор к лесу:
— Илья, ты меня действительно любишь?
Она не расслышала его ответа, возможно он вовсе не ответил. Потянулся, зевнул и, поднимаясь, сказал:
— Айда домой! У меня еще сегодня собрание.
