— Я хотел знать, не пожелает ли монсеньор взять несколько человек в сопровождение…
— Ха! — усмехнулся Монклар. — Ты за меня боялся? Ну, спасибо. Ты славный малый.
— Дело в том, монсеньор, что… — осмелев, продолжал тюремщик.
— Ну что? Говори все как есть, я приказываю.
— Дело в том, монсеньор, что заключенный сошел с ума!
— Сошел с ума? Чепуха!
— Да, монсеньор, точно сошел! Совсем сумасшедший! А к сумасшедшим, говорят, приходит, бывает, необычайная сила… так я подумал…
Монклар ненадолго глубоко задумался.
— Откуда же ты знаешь, что этот человек сошел с ума? — спросил он. — В чем его безумие? Он кричал, грозился, ругался?
— Нет, монсеньор.
— Так что же?
— А вот что, монсеньор. Когда его привели — верней, привезли — в этот дом, в тот самый миг, когда тележка въезжала во двор, он очнулся, открыл глаза, посмотрел кругом… И солдаты вокруг видели, как он поглядел, будто его второй раз стукнули по башке, так же крепко, как в первый.
— Говори короче!
— Ну вот, солдаты видели: он весь побледнел да и закричал: «Я сошел с ума!» И вид у него, монсеньор, был совсем ненормальный.
Монклар пожал плечами.
— Так это еще не все, монсеньор, — продолжал тюремщик. Он хотел показать высокому начальству свою сообразительность: а вдруг его за это повысят по службе?
— Что еще?
— Дальше, монсеньор, будет еще интереснее… Слушайте, под вечер я спустился к заключенному. В этот час ему положено приносить еду. Взял я, как положено, кувшин воды, краюху хлеба и спустился сюда.
— Дальше! — нетерпеливо сказал Монклар.
— Сейчас все скажу, монсеньор. Я, значит, спускаюсь. Кувшин ставлю в углу, там где он сидит. Хорошо. Показываю хлеб. Хорошо. Беру фонарь и собираюсь выйти. И тут, монсеньор, этот заключенный — а он даже не посмотрел ни на хлеб, ни на воду, дурной знак, он же должен умирать от голода и от жажды…
— Да короче же, болван!
— И тут этот заключенный глядит на меня… да так кротко, так жалобно, на глазах слезы… Меня разжалобить нелегко, а и то все сердце перевернулось… Оно конечно, монсеньор, для тюремщика это нехорошо…
— Да нет, — кротко сказал Монклар.
Он произнес это «нет» машинально, не понимая, что говорит. А когда произнес — сам изумился. Он, Монклар, такое сказал!
— Ох, монсеньор! — воскликнул тюремщик. — Вот и он говорил точно так же — то есть голос у него был точно такой же…
— Говори дальше! — глухо произнес великий прево.
— И он со мной заговорил. Спрашивал меня.
— Подстрекательство тюремщика! — опомнился великий прево. — Он с тобой говорил! Надеюсь, ты ничего ему не отвечал?
— В том и дело, монсеньор. Отвечал… но я ничего дурного не сделал… Судите сами, монсеньор.
— Ты же знаешь, что это запрещено!
— Знаю, монсеньор.
— И что же он говорил? Предлагал деньги?
— Ни боже мой, монсеньор! Сначала я, сами понимаете, поостерегся. А потом понял: бедняга никуда бежать не собирается, просто у него мозги совсем не на месте.
— Занятно. Почему же ты так подумал?
— Он мне стал задавать вопросы… ни складу, ни ладу… спрашивал, есть ли у монсеньора в саду пара вязов, есть ли розовая аллея, что ведет к реке — всякую такую чушь…
— И только? — спросил Монклар.
Ему ясно представилось, что заключенный хотел иметь план здания на случай побега. Хотя и знал, что бежать невозможно.
«Но узники так держатся за любую надежду!» — думал великий прево.
— Больше он ни о чем не спрашивал, монсеньор, — продолжал тюремщик, но чудней всего, знаете ли, — как он все эти вопросы задавал и как ответы слушал. Когда я ему сказал, что в саду и вправду есть два вяза, он весь зашелся, как будто что-то диковинное услышал. Так что сами видите, монсеньор: он не в своем уме. Что ж, не послать ли за стражей?
— Он прикован?
— Да, монсеньор.
— Вот и хорошо. Оставь ключи, фонарь и ступай.
Тюремщик ушел, не выразив удивления.
Но когда он начал подниматься по лестнице, Монклар окликнул его:
— А кстати…
— Да, монсеньор?
Монклар еще пару секунд подумал и сказал:
— Нет, ничего, ступай.
Тюремщик ушел наверх.
Дело было в том, что великий прево внезапно вспомнил про Джипси, и вот что он подумал: «Посмотри, не стоит ли все еще под навесом напротив двери та старая цыганка, что весь день там проторчала…»
А потом, тоже внезапно, решил, что не стоит спрашивать. Почему из-за болтовни тюремщика Монклар подумал вдруг о Джипси? Почему лица узника и цыганки соединились в его мыслях?
В уме великого прево происходила работа, удивлявшая его самого. Будь в ту минуту кто-нибудь рядом с ним, услышал бы, как он шепчет:
— Что же, Джипси так сильно хочет, чтобы его казнили? Ведь это же ясно! Она хочет видеть его казнь… А вчера просто играла комедию…
Он оставил фонарь на полу — там, куда поставил тюремщик, — встал, скрестив руки и подперев подбородок рукой, уставившись на дверь камеры Лантене, и глубоко задумался, продолжая говорить самому себе:
— А он почему так расспрашивал об этом доме? Явно не затем, чтоб бежать. У него хватает ума понять, что побег невозможен…
Так прошло четверть часа в тяжкой тишине. Мысли Монклара двигались, набухали, как грозовые тучи, и наконец размышления привели к новому вопросу, от которого великий прево содрогнулся всем телом:
