Безумная была поражена. Она остановилась, сложив руки и выпучив глаза от изумления. Всю дорогу ей втайне казалось, что она не придет никогда, что люди, которые отвечают: «Часа через четыре дойдете… Через два часа…» — над ней насмехаются.
Поэтому в город она вошла с какой-то робостью, шла по нему тихо-тихо, как в церкви в Париже, когда заходила туда укрыться от снега или от дождя.
Через несколько минут она была уже возле дворца.
Дворец показался ей сказочным.
— Господи, красота-то какая! — прошептала она с глубоким, непритворным восхищением.
Словно кем-то влекомая, загипнотизированная, она медленно подошла к воротам.
— Назад! — вдруг рявкнул аркебузир. — Назад, женщина! Стрелять буду!
Мы оставили Франциска I в тот момент, когда он, осмотрев все караулы замка, вернулся в свои покои.
Из-за встречи с Манфредом и Лантене король позабыл необыкновенную ночь, которую провел с Мадлен Феррон — ночь любви и ненависти, ужаса и страха, а под конец перед ним упал человек с перерезанным горлом.
Все эти воспоминания естественным образом снова хлынули в ум Франциска I, когда он решил, что принял достаточные меры предосторожности против двух воров.
— Ты устал, Ла Шатеньере? — спросил он.
— Да, государь, если речь идет обо мне. Нет, если речь о службе Вашему Величеству.
— А раз не устал, — сказал король, желавший услышать только вторую часть ответа, — возьми себе подмогу и ступай обыскать дом, у дверей которого оставил меня нынче ночью. Арестуй всякого, кто в нем находится.
— Даже если это женщина, государь?
— Особенно если женщина.
Ла Шатеньере ушел, сильно проклиная про себя работу, которую взвалил на него государь.
А Франциск I послал камердинера к герцогине де Фонтенбло с уведомлением, что он намерен вскоре ее увидеть, и приказал оставить его одного.
Как всегда, когда случалось нечто, что сильно его заботило, он принялся торопливо расхаживать по комнате. Потом вдруг остановился перед большим зеркалом, отражавшим его с головы до пят.
Зеркало показало ему сильного человека — атлета с широкими плечами, мощными бицепсами, рельефными мускулами на ногах, и он улыбнулся.
Убедившись с первого взгляда, что может еще сойти за первого дворянина королевства, король Франциск стал рассматривать свое лицо. И улыбка его пропала. На лице множились признаки преждевременной старости. Глубокие и широкие морщины пересекли его лоб, щеки обвисли. Он с испугом увидел, что за последний месяц у него сильно поседели волосы и начала седеть борода. На веках появилась красная кайма, а взгляд потускнел. И, наконец, среди безжалостных признаков физического износа появились и постыдные признаки глодавшей его болезни.
— Я погиб! — прошептал Франциск I и рухнул в кресло. — Погиб, и ничто не может меня спасти… Рабле мне клялся, что найдет лекарство, но Рабле исчез… Трус, подлец! Все они подлецы… бросил меня… клятвопреступник…
Король не вспомнил о том, что он первым нарушил клятву, выдав на расправу Доле, которого клялся спасти. А между тем, знай Рабле, сбежавший в Италию, правду, он немедленно примчался бы оттуда.
Но Рабле не знал, что его письмо к Франциску I и оставленное для него лекарство перехватила Диана де Пуатье.
«А лечь под нож к этим хирургам вокруг меня, — думал дальше король, — значит только ускорить смерть… Один человек во всем королевстве был способен меня спасти — и тот сбежал! Я и вправду погиб! Каково это — быть королем и пасть от женщины!»
При этом слове он вспомнил ночь, проведенную в объятьях Мадлен Феррон, и кровь бросилась ему в лицо.
Но вскоре ненависть заговорила громче любви, и он прошептал:
— Хоть бы Ла Шатеньере ее нашел! Всеми чертями клянусь, хочу, чтобы она прежде меня попала в ад!
При этом слове он опять содрогнулся.
«В ад! — подумал он. — Верно, ад меня и ждет!»
Он снова принялся шагать по комнате, яростно твердя про себя:
— Я погиб, я проклят — ну что ж! Проклятье так уж проклятье, заслужу его до конца… Мне докучали сомнения, сердце тревожили какие-то голоса — я их заглушу. Жить мне осталось год… быть может, полгода… И эти дни, эти часы, эти минуты я хочу прожить пылко, ни одной минуты не теряя… Хочу умереть, насытившись наслаждением, в последних судорогах сладострастия… И, чертова сила, это будет прекрасная смерть, достойная меня!
Он уже не ходил, а метался, как хищный зверь.
